Письмо

Письмо

Вот, брат меньшой мой, братишка любимый, такие дела!
Далеко, а хочется, если не поласкать тебя под мышками влажными рыженько-волосатыми, которые брить, мерзавец мой, не желаешь, то хотя бы удовольствием своим поделиться, чтоб и тебе перепало. От эстета к эстету, так скажем.
Иной ведь наших с тобой удовольствий понять вовсе не сможет. Горжусь, что это я, твой бог и наставник в поэзии и любви, сделал из глупенького, но очень привлекательного гимназёнка сперва любовника великолепного во всех голеньких отношениях, затем и мужа-эстета, способного не только доводить эфебов до дрожи телесной, но и любоваться извилинами душ и тел этих юношей, как я в свое время твоими извилинами любовался, когда ты то хохотать начинал, то рыдать.
А как ты в первый раз раздевался, Господь Вседержитель, того никогда не забуду, как и залупы багровой твоей, из которой, казалось, от одного взгляда брызнет фонтан. От взгляда не брызнул, но от прикосновения чуть ли не первого ты меня — помнишь? — с ног до головы малофьею обрызгал.
Я как раз был во фраке, только что сшитом. Помнишь, ты все, мой ласковый, помнишь, хотя, почитай, с того первого раза три года прошло. И ты уже не гимназеныш робкий глазастый, ничего не умеющий, а юный почти уже муж, эстетствующий во имя спасительной красоты, которая мир, увы, от бед не избавит, однако же, годы пребывания в юдоли печали и скорби все-таки скрасит.
Однако, к делу, братишка мой и любовник!
Пишу тебе в столь поздний час, чтобы великой радостью своей поделиться. Но вначале о горе.
Пока ты, полуголенький мой, нежишься на морском берегу под лучами жаркого солнца и вглядываешься внимательно в молодых людей, игнорируя девиц грудастых и плоскогрудых, и честный орган, который ты от чужих взоров тщательно укрываешь, твои желания выдает, я, как ты сообразил, почтовый штемпель увидев, обретаюсь в Тьмутаракани, да не той древней, куда князь Макар своих телят не гонял, а нынешней, где у батюшки моего, как он говорит, значительные коммерческие интересы.
Уф. Такое предложение размером в абзац получилось. Знаю, такие предложения читать нелегко. Но ничего со слогом своим поделать никак не могу. Это ведь не стишата.
Кстати, большие от меня отвернулись. Вместо них двустишия преследуют неустанно. Вот такие, к примеру. Что ты думаешь, мой милый, они чего-нибудь стоят? Или — в помойку?

Как сладко спит мой маленький эфеб,
Моя он музыка и мой насущный хлеб.

Писеныш его розово открыт,
И я сосу его, и плачу я навзрыд.

Коснувшись божества, не жди его пощады,
На милости его рассчитывать не надо.

Так вот, две недели назад призвал меня батюшка. На обед. Однако, перед тем за полчаса в кабинет. Батюшкины обеды меня не привлекают, в день постный в особенности.  Помимо всего они чувство эстетическое мое оскорбляют.
Посуда, вся сервировка, о блюдах умолчу, чтобы и тебе, милый мой полуголенький, аппетит не испортить. А может, ты уже голенький? Лежишь один в огромной кровати, меня вспоминаешь? Или кто-то рядом с тобой? Какой-нибудь садовник с ног до головы волосатый? Или лифтер с твердым задом, такой тебе всегда был по вкусу? С кем ты мне, негодяй, изменяешь? Под кого попочкой вверх лег, меня позабыв? Ладно. Желаю тебе своим партнером до полного изнеможения насладиться. Только смотри не влюбись! Я тебя, гаденыш мой, знаю!
В тот день мне за обедом и вовсе кусок в горло не лез. Полчаса в кабинете аппетит надолго отбили. Начал батюшка с того, что меня огорошил. Обухом по голове. Или уж прямо по яйцам. Война, говорит, на носу. Какая война? С германцем мне отвечает. Ни сном, ни духом. Но у батюшки чутье, сказал бы, как у собаки, но про отца-благодетеля так говорить недостойно. Видно, хотя яблоко от яблони и далеко откатилось, но все же что-то от яблони в нем сохранилось.
Знаю, говорит, тебе мое поручение, как кость в горле, но ты его должен исполнить. И объясняет. Про коммерческие интересы. Про то, что неделя не такая уж великая жертва. Что он меня ничем не нагружает и позволяет жить, как заблагорассудится. При этом — оцени деликатность — о деньгах ни полслова.
Тут я воочию увидел тебя. И до боли в яйцах тебе позавидовал.
Бирюзовое небо. Бирюзовое море. Бирюзовые полукальсоны рядом с кроватью или на пляжном песке. Что еще нужно для полного счастья? Как что? Бирюзовое таинство прикосновений, далеко не всегда сопутствующее небу, морю и полукальсонам, пахнущим так оглушительно бирюзово.
Короче. Посылает меня в Тьмутаракань в качестве своего личного представителя проведать заводики, которые по селам вокруг уездного городка им рассыпаны. Нос ни во что не совать. Все равно ничего не поймешь. Главное — показаться, интерес и внимание продемонстрировать. Если бы дело какое, хвоста накрутить, не тебя, сам понимаешь, послал бы. Словом, задача — себя показать. Аборигенам всего это важнее. Чем меньше слов произнесешь, тем себя умнее поставишь. Твои слова им там не понятны. Как бы не приняли за не слишком нормального. Тут батюшка запнулся, слова подбирая, чтобы меня не обидеть. Не один год ведь потратил, чтобы сделать из меня человека. Не получилось. Поэт? Это вроде синонима: недоумок, блаженный, юродивый и так далее, ряд длинный, почти бесконечный.
Что тут скажешь? Что на такое ответишь?
Промолчал. От провожатого из старших приказчиков наотрез отказался. Хотел горькими слезами умыться, но постеснялся. Батюшка мою щепетильность, однако же, оценил. Ничего, говорит, неделька всего. Кстати, может, какую картинку присмотришь или что-то еще случится по вкусу. Встал, поцеловал в макушку. Обедать пошли.
Собрался, поехал, тоскую и думаю: ловись рыбка какая уж словится.
В Тьмутаракани встретили чуть ли не с музыкой духовой на перроне. Сам управляющий батюшкиными делами прибыл встречать. Лучший номер в лучшей гостинице, оказавшейся на удивленье очень приличной. А завтра вечером в мою честь из столицы выписанный пианист даст концерт в специально нанятой зале. После чего обед, опять в мою честь. Ну, думаю, обо мне справки наверняка навели.
И правда. Только до какой степени, мой уже садовником или лифтером удовлетворенный в попочку, ты и представить не можешь. Я сам до сих пор под впечатлением.
Ай да Тьмутаракань! Знай наших! Теперь я их знаю!
Тут я тороплюсь, перепрыгнув и через поездку на один из заводиков, и через прекрасный концерт (на мой не слишком разборчивый музыкальный вкус), и через ужин совсем не в батюшкином вкусе в свой гостиничный номер, когда предыдущий день уже под кровать закатился, а наступивший только лишь, розовея нежной залупой, едва обозначился.
Еще на концерте едва не кончил — взыграла перед обедом горячая еще совершенно трезвая кровь. Батюшкин управляющий знал, кого пригласить.
Моему перу тут, понятно, нечего делать, но, вот, беда, перо настоящее, гениальное эту плоть не видело, ее не осязало, не обоняло, голоса этого эфеба не слышало, так что передать, что чувствовал я, не способно. И это противоречие неразрешимо. Что очень печально. Еще одно доказательство того, что жизнь наша несовершенна, того, как скверно устроено бытие наше земное.
Ты еще, читая мое письмо, не спустил? Да, от моего слога у тебя не случится. Поэтому сухо и коротко. Без всяких претензий на художественность. Все равно не получится.
Посибаритствовав на обеде на славу, мы с пианистом, сразу все друг о друге сообразив, отправились на моторе в гостиницу, и дальше ты без лишних слов все сам можешь прекрасно представить.
Он вызывающе прекрасен, но не красив. Не знаю, как это тебе объяснить. Надеюсь, увидев сам, со мной согласишься. Во всяком случае, моя опустошенная душа, увидев его во фраке, воспрянула, а воображение сразу же бросилось раздевать, начиная, как сам понимаешь, с брюк.
Конечно, я бы мог описать его нежное тонкое юркое тело, прекрасную попочку и чудесную напряженную гроздь, долго после извержения не опадающую. Но делать этого не хочу. Только испорчу и свое впечатление, и твое восприятие.
Только не смейся. Тема потных яиц в музыке наших отношений оказалась ведущей. Никто, даже ты их так не катал, не сжимал, не облизывал, не засасывал по одному.
Мой пианист — из выросших вундеркиндов. О карьере своей размышляет. Мелькнула мысль: а почему бы нам с тобой им не заняться? По крайней мере, в постели, думаю, нам втроем будет очень, пардон, пианистично.
Надеюсь, наши отношения не будут скоропостижно-скоротечными, ведь все, что наспех, курам на смех.
Прав был батюшка. Прав! Картинку себе присмотрел.
Конечно, если захочешь поревновать, не возражаю. Все равно ведь тебя, голенький мой, обожаю.
Никуда нам друг от друга не деться!
Лижу и целую, лапаю, ласкаю, вхожу, творю чудеса расчудеснейшие и стреляю!
Твой учитель и твой любовник.
До встречи в постели втроем!