Правда жизни

Мы сидели на террасе летнего кафе «Олеся» под сенью старого развесистого каштана за дощатым коричневым столиком в деревенском стиле, и Владимир Семёнович Толстопятов, отодвинув в сторону порожний стакан с фирменным логотипом «Sandora», смотрел на меня строгим взглядом искушенного литературного мэтра и раздумчиво говорил: «Ну, что я могу тебе сказать… – он слегка пошевелил пальцами, очевидно, пытаясь подыскать наиболее точные слова, – в общем и целом недурно… совсем даже недурно… Я бы даже сказал, талантливо…» 

Я уже знал, что после этого его «талантливо» последует неизбежное «но», и что он таким образом подстилает мне соломку, дабы мне было не слишком больно падать с высоты моего пьедестала.

– Но… не достает правды жизни… понимаешь? Суровой, сермяжной правды жизни… А в художественном произведении правда жизни – это главное. Сумел ты её ухватить – и всё, ты на коне! А нет – можешь выбросить всю свою писанину в мусорную корзину.

Такая оценка, данная им моему творению на правах старинного друга, признаюсь, несколько задела меня. Особенно если учесть, что, идя на встречу с ним, я, по обыкновению, прихватил с собой бутылочку домашнего вина, и мы с ним уже уговорили её под видом апельсинового сока, так что я был слегка разгорячен.   

– Ну, правда жизни – это одно, – вступил я в полемику, быть может, с некоторой даже запальчивостью, – а правда художественного произведения – это совсем другое. Можно сочинить какую-нибудь историю, и причём с такими деталями, образами и характерами, что она будет выглядеть достовернее самой жизни – потому что в ней будет художественная правда. А можно описать какой-нибудь случай из жизни – и никто в него не поверит. Вот взять хотя бы такой пример. Работал я когда-то на фабрике с одним человеком, а потом он уволился и устроился на работу механиком в Каховское рефрижераторное депо. Через некоторое время я тоже пошел по его стопам: ушёл с той фабрики, окончил в Одессе курсы рефмехаников и тоже заделался рефом. И с тех пор мы не виделись с ним, наверное, лет пять, хотя он жил в пяти кварталах от меня, и мы ходили с ним по одним и тем же улицам нашего города и работали в одном и том же депо. И вот еду как-то на секции , уже где-то за Иркутском, за тысячи километров от нашего Херсона, и мой состав останавливается на красном семафоре. А рядом нами, на соседних путях, тормозит другой состав, идущий нам навстречу. Я вот выхожу из вагона, и что же вижу? Из секции встречного поезда выходит мой знакомец, которого я не видел пять лет. Представляешь? И где? У чёрта на куличках, где-то у озера Байкала! И какова же вероятность того, что именно на этих путях, и именно в это время и в этом месте наши составы остановятся, мы выйдем из вагонов и встретимся? Одна на триллион! Однако же это случилось в реальной жизни! И это что ни на есть самая настоящая, сермяжная правда жизни! Но опиши я эту ситуацию в каком-нибудь рассказе – и мне не поверят, скажут, что в жизни такого не бывает! А ведь бывает! И ещё как бывает! Жизнь иной раз выкидывает такие коленца, каких никакой литератор выдумать не сумеет.

Несколько разгоряченный, я потянулся к своему стакану, отпил из него апельсинового соку и снова ринулся в атаку с винтовкой наперевес.

– Или возьмем хотя бы такой сюжетец – так он вообще анекдотический, а я голову отдаю тебе на отсечение, что именно так всё и происходило! 

Так вот, Вова, работал я во времена оны производственным мастером на небольшом судоремонтном участке одного рыболовецкого предприятия, и был у нас там некто Зимин – то ли электрик, то ли механик, за древностию лет я уже запамятовал, да это и не суть важно. А суть в том, что имелся у этого Зимина автомобиль Москвич, и он ездил на нём на работу. И было у нас на территории два бокса – довольно обширных, замечу, кстати, и боксы эти использовались для хранения в них тарных дощечек, из которой наши рабочие, попутно основной работе, сбивали ящики – такие, знаешь, в которых перевозят помидоры и прочую сельскохозяйственную продукцию. Но поскольку эта работа была сезонная, большую часть года боксы пустовали, и Зимин повадился ставить в одном из них свой Москвич, использую его как свой личный гараж.   

В общем-то, всем это было до фени, пока не прогремел на весь участок этот анекдотический случай, прославивший Зимина среди наших заводчан на веки веков.

А дело было так. Организовалась у Зимина на квартире какая-то вечеринка. По какому поводу там был у них сабантуй, сказать не могу, но, похоже, гульнули они знатно, от души оторвались, и его гости разошлись по домам уже далеко за полночь.

А наутро… знаешь, как в той песенке поётся: «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?»

Короче говоря, поднялся наш Зимин с кровати с тяжелой похмельной головой, как та кудрявая у Шостаковича, и побрёл на работу. Вышел во двор – а Москвича-то и нет!  Что за дьявол, думает. Ведь он же отлично помнил, что оставлял его вчера вечером у подъезда под своими окнами. Конечно, оттопырились они от души, тут спору нет, но ведь ум-то свой он пока ещё не пропил и точно помнит, где оставлял свою машину. Однако же, побродив по двору и не найдя нигде своего Москвича, Зимин стал уже не так уверен в этом... И пришла ему на ум такая мыслишка: а не оставил ли он его, часом, в боксе? 

И, поскольку на помутневшем горизонте его сознания других вариантов не просматривалось, Зимин поспешил на участок, дабы эмпирическим путем установить истину. Но, увы! Один бокс оказался пуст, а другой до самых ворот завален дощечками для тары.

Витала, впрочем, у него в голове и ещё одна идейка, совсем уж фантастическая. А не оставил ли он, ненароком, свою машину у одного механика, который на днях делал ему регулировку развала схождения колес? И хотя он точно помнил, что забирал у него свой драндулет несколько дней тому назад, тем не менее он все же проверил и этот вариант. 

И… как пишут в детективных романах, снова вытянул пустышку. 

Короче сказать, потыкался-помыкался наш Зимин, да и – делать нечего – накатал заявление в милицию об угоне автомобиля.

И наша доблестная милиция целых две недели занималась розысками пропавшего Москвича Зимина, а его придавленный горем владелец всё это время ходил, как в воду опущенный, охая и вздыхая… как вдруг машина сама собою нашлась! И причем обнаружилась она самым парадоксальным образом!

Наши рабочие день за днём сбивали тару, и бокс по мере того, как они выносили из него дощечки, мало-помалу освобождался от них. И вот наконец они увидели, что за дощечками что-то синеет. Рабочие разгребли оставшуюся кучу и обнаружили за ней Москвич Зимина.

А? Как тебе такой поворотец?

В общем, приволокли они Зимина в бокс и показывают ему его машину. Тот, разумеется, от радости едва со штанов не выпрыгивает, накрывает работягам поляну, но как его тачка очутилась в боксе за горою тарных дощечек, объяснить не может. Мистика какая-то, да и только! Однако же вскоре всё разъяснилось.

Прошло дня три, или, может быть, четыре, как обнаружилась его тачка, и вот топает Зимин по городу по каким-то своим и делам и встречает по дороге своего родного брата Лёху. Остановились они, потолковали о том о сем, и стал Зимин рассказывать ему, как у него исчез Москвич, и как он нашел его самым чудесным образом в боксе за горою дощечек. 

Лёха ему и говорит:

– Так это ж я его туда поставил.

– Как ты? – удивляется Зимин.

– А ты что же, не помнишь, как давал мне ключи от машины?

– Нет, – изумляется Зимин. 

И, поскольку этот фрагмент начисто улетучился из его памяти, Леха поведал ему, как было дело.

Итак, веселье на квартире Зимина достигло своей кульминационной точки, и сам хозяин, опрокинув очередную рюмашку Столичной, вел за столом со своими приятелями какой-то оживленный разговор, когда к ним и подошел Лёха и сказал:

– Братуха, я хочу покататься. Дай ключи от твоей тачки.

Зимин полез в карман, вынул из него связку ключей на брелоке и небрежно швырнул их брату:

– Держи!

Леха поймал ключи на лету, а Зимин повернулся к своим собутыльникам и продолжил прерванный разговор. Между тем его брат прихватил с собой одну дамочку, и они провели в машине Зимина время до рассвета. Катались ли они по городу, или занимались чем-то другим, об этом история умалчивает, но только утром Лёха расстался со своей пассией и, поскольку в это время он находился неподалеку от места работы Зимина, то и решил оставить его машину там. На территорию участка заехать ему было раз плюнуть – охрана знала и его, и синий Москвич его брата, так что с этим у него никаких затруднений не возникло; итак, он оставил автомобиль в боксе и был таков. А едва начался рабочий день, как на территорию въехала машина с тарными дощечками и Гололобов – это наш старший мастер – отдал распоряжение выгружать её в бокс – и именно в тот бокс, в котором Лёха оставил машину своего брата.   

– Так неужели же этот Гололобов не видел, что там стоит Москвич Зимина? – усомнился в моём рассказе Толстопятов.

– О! – воскликнул я, приподнимая палец. – Вот видишь, ты не поверил! А почему? Да потому, что мой рассказ – эта правда жизни, а не выдумка беллетриста! А Гололобов, Володя – это отдельная песня. Это, скажу я тебе, тот ещё прохиндей. Невзрачный такой, с впалой грудью, лет около пятидесяти, с обширной потной лысиной, в больших роговых очках, с припухшей физиономией записного выпивохи и нетвердой спотыкающейся походкой – кажется, соплей его перешибешь. А между тем это был такой завистник и такой лжец и интриган, каких свет не видывал!

Так вот, Володя, в тот день этот деятель с утра залил за воротник и был, что называется, под мухой, так что с пьяных глаз мог и не разглядеть Москвича, либо не обратить на него внимания, но лично я склоняюсь к другой версии. Надо знать этого пьянчужку так же хорошо, как знавал его я, чтобы понимать: если ему представится возможность сделать кому-нибудь пакость, он никогда её не упустит. Так что я вполне могу допустить, что он преднамеренно распорядился выгружать дощечки в тот бокс, где стоял Москвич Зимина, а потом втайне злорадствовал, наблюдая за тем, как Зимин мечется в поисках своей машины.    

Так это, или нет, я не знаю, конечно, но в то утро мой начальник здорово перебрал, и уже с утра завалился спать в красном уголке, дабы восстановить подорванные на производстве силы для нового трудового дня. И тут, на его беду, нагрянуло наше руководство с головной конторы в составе главного инженера, председателя профкома и ещё кого-то члена. Побродили они туда-сюда по цеху с умными и очень солидными физиономиями, и главный инженер спрашивает у меня:

– А где Гололобов?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю, наверное, где-то на территории… 

Он посмотрел на меня с явным недоверием, но ничего не ответил. Сделали они ещё несколько витков по цеху, и уже вознамерились было сматывать удочки, так что я подумал, что Гололобова пронесло, когда главный инженер открыл дверь в красный уголок и заглянул в него. А там, под переходящим красным знаменем, свернувшись калачиком, как цыган на вокзале, почивал на лавке Гололобов. 

– А это что у тебя тут за пассажир? – спрашивает у меня главный инженер.

Я только сдвинул плечами: мол, не могу знать, ваше высокбродь.

Высокое начальство покачало головой, вздохнуло и отчалило со свой свитой, а для Гололобова начались веселые деньки: вызовы на ковер, проработки по дисциплинарной и партийной линии и всякое такое, с оргвыводами и прочей мотней, но со своей должности он, тем не менее, не слетел – такие ценные кадры, сам понимаешь, родине нужны.

Вот так и окончилась вся эта история, Вова. И каждое слово в ней – голая, суровая, или, как ты любишь выражаться, сермяжная правда жизни.