Из-под земли

Васильков был чиновничком. Да, именно чиновничком, потому что чиновники сидели в
больших кабинетах, а он так, штаны просиживал в своем кабинетике. Был он таким
маленьким, пухленьким, розовощеким, с плешью на башке. Однако брать он научился и
для своих казалось бы небольших размеров брал очень много; непосильную ношу нес, как
крест. Было у него семь квартир в Москве (где он в общем-то и служил народу), три в
Петербурге, пять машин из зарубежных, одна отечественная, как бы для прикрытия, три
больших земельных участка с дворцами, да и по мелочам так – того, сего, этого.
Квартирки были записаны на жену, да на несовершеннолетних детишек, правда для
спокойствия он обратился к умельцам и ему состряпали удобный брачный договор, чтоб он
не остался в лопухах. Детки его учились кто зарубежом, кто в МГИМО, все холеные,
пухленькие, лицом все в Василькова, даже дочка, такая пышная восьмилетняя девочка,
любящая куклы и конфеты, как все дети.
Дело было в начале мая, в канун праздника Великой Победы. Васильков разъезжал по
Москве по делам: переговоры, разговоры, заседания, то, сё. Наступил час обеда и
Васильков решил поехать в излюбленный ресторанчик, где ему обычно подавали всякие
изящества: икорку красную, икорку черную, говядину, форель, креветки, шампанское и тд.
Средний чек в таком ресторанчике у Василькова иногда достигал месячной зарплаты
среднестатистического гражданина, к коим Васильков не относился. Справедливости ради
Васильков всегда оставлял щедрый час официантам, за что те каждый раз встречали его с
улыбкой размером с дольку дыни. После обеда Васильков по обычаю ездил к женщинам.
Он называл их не любовницами, а коллегами. А в этот день Васильков, уставший от
сложных переговоров, решил поехать домой, чтобы хорошенько покемарить в своей
большой (даже для него) кровати.
Приехав домой, он отпустил водителя и направился прямиком в спальню. Там он разделся,
небрежно кинул вещи на пол, сел на кровать, отрыгнул сегодняшним шашлычком,
выдохнул и пожелав себе спокойного сна, с улыбочкой стал укладываться. На него стал
находить тот сладкий, расслабляющий дрем, то чувство, когда тело, прислонившись к
чистому постельному белью, как бы соединяется с ним, мышцы расслабляются и организм
проваливается в крепкий сон. Василькову стали казаться какие-то приятные видения, он с
той же улыбочкой начал почавкивать, почмокивать, засыпать… И тут появился он. Человек
в военной форме. Он стоял в поле, позади него окопы и земля, вся изрытая от
разорвавшихся снарядов. Он стоял и грозно, с ненавистью глядел на Василькова. Его
лицо, как и шинель были перепачканы в грязи и сырой земле. Это был дед Василькова. Он
буквально впился орлиным взглядом в Василькова.
– Ты чего это сукин сын делаешь? – слова его звучали настолько грозно, что Васильков
перепугался не на шутку. – Ты что делаешь, сучья твоя морда? Я за эту землю воевал,
кровью её пропитал, а ты её вот так здесь раздаешь всем подряд! Пришлым, чуждым,
незваным! Продаешь эту землю? Так на, скотина, жри её!
И дед начал пихать землю в глотку Василькова.
– Да за то, что ты воруешь у людей, я тебя лично задушу и это для тебя будет честью! – И
тут дед вцепился своими сильными, мощными руками в широкую шею Василькова. Тот
стал задыхаться и просить о пощаде, попутно пытаясь отцепить руки деда от своего горла.
– Не пытайся, щенок, не получится!
Увидев, что Васильков теряет сознание, дед отпустил горло. Васильков схватился за горло
и стал глотать воздух.
– Даю тебе ровно сутки, чтобы ты все исправил и раздал все свое имущество людям! И
смотри если этого не сделаешь! Я вернусь вновь и закончу начатое!
Дед стал отдаляться, напевая «Катюшу». Когда он совсем исчез, Васильков проснулся,
задыхаясь, в поту. Он вскочил с кровати и побежал к графину с водой. Осушив стакан, он
помчался в ванную. Там он решил умыться и взглянув в зеркало, со страхом обнаружил
следы удушья на шее. Это был не сон, его действительно кто-то душил. Васильков ещё
сильнее перепугался.
Он стал перебирать все возможные варианты дальнейших шагов и его выбор пал на храм.
Он решил тут же поехать в ближайший храм, вызвонил священника, попросился на
исповедь.
В храме Васильков исповедовался, ему стало немного легче. Выйдя из храма, он
направился к машине. Сев в нее, он попросил водителя включить радио. По радио звучала
легкая музыка, Васильков совсем успокоился, даже усмехнулся, подумав «Эх, ну я и дурак,
испугался какого-то привидения». Правда мысль о следах на шее не давали ему покоя, что
это могло быть? Вдруг его мысли прервал радиоведущий, поздравивший с наступающим
праздником 9 Мая и поставивший военную песню. Это была «Катюша»…Ее исполнял
мужской голос. И это был его дед! Васильков закусил губу и в ужасе схватился за голову.
– Боже мой! – подумал он. – Что же мне делать? Васильков горько заплакал, водитель
остановил машину…
Я оставляю концовку тебе, мой дорогой читатель. Суди сам, что делать с Васильковым.
Конечно с одной стороны «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким
будете судимы» (Мф.7:1-2), с другой – казненные нацисты прилюдно на площади явно того заслуживали.