Зап-ки сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля. Хабаровск -9

Моё письмо в Развильное (04.11.87 г.): Здравствуйте, мама, папа, Лариса, Саша! Давно получил от вас поздравление, а всё не мог ответить. Сильно болела Наташа, потом Денис, потом Таня, а потом и я. Долго переносил болезнь на ногах, а когда начальство начало настаивать на поездке на Сахалин, где уже холодно, вынужден был пойти в поликлинику и взять освобождение. Но дома пролежал всего три дня, и пришлось выходить – много работы. Вот так и живём: всё бегом и бегом. Сейчас я на занятиях по марксистско-ленинской подготовке, вот и решил, хоть немного, написать. Решается вопрос о направлении меня на месяц на учёбу в Ленинград. Это впервые за почти 14 лет работы. Другие учились уже не раз, и не по одному, а по два и, даже три, месяца. Пока всё у меня. До свидания. Толик

 
Более десяти лет я добивался направления на учёбу. А направили меня туда, лишь когда моё большое дело в суде стало «кувыркаться». Руководство прокуратуры не знало, что со мной делать до завершения рассмотрения дела в суде. Работы для меня не находилось. Были и другие причин моей «неугодности» на службе. В конце концов, посчитали за лучшее «потянуть время» и направить меня на учёбу, а потом в отпуск. Вдруг к этому моменту приговор по делу будет провозглашён, и моя судьба определится. Вот таким был мой «путь к успеху». Иронизирую с грустью. Мне бы на эти курсы попасть раньше.

Татьяна сразу заявила, что она с детьми в Хабаровске не останется. Раз уж у нас с января – отпуск, то она поедет в Махачкалу прямо сейчас, и там будет дожидаться меня с учёбы. Не мог отказать. Но встал вопрос, где взять деньги им на дорогу и жизнь в Махачкале. Пришлось продать польскую палатку, которую купил в Дагестане, и которую ни разу так и не использованную по назначению. Продал фотоснайпер, купленный в Волгограде и использованный всего один раз там же.
Почти на три месяца мы покидали Хабаровск, и Татьяна уговорила меня впустить на это время в квартиру какую-то свою подругу-жену офицера-строителя. Не хотелось мне этого делать. Какая-то эта её подруга была несимпатичная. Всё ныла. Всё её не устраивало.
- Я – фригидная. У меня от контакта с мужем ничего возникает.
Это она рассказывала самой Татьяне. От таких людей надо держаться подальше, чтобы не заразиться от них неблагополучием. Татьяна же её жалела.
Я поставил условие: они пользуются детской комнатой, залом, балконом, кухней, коридором, туалетом, ванной. Короче, всем, кроме стальной комнаты. Здесь у меня были оборудованы стеллажи с книгами, фотоальбомами, вообще всеми моими личными «бумагами»: письмами, слайдами и т.д. Все комнаты были изолированными, так что исполнить мой запрет не составляло труда. Не хотел я, чтобы чужие руки и глаза лазили в моих бумагах и пялились на что-то личное.
Стоит рассказать здесь же, чем всё закончилось в феврале 1988 года, когда мы возвратились в Хабаровск из отпуска. Время нашего возвращения было известно заранее. Татьяна из Махачкалы дополнительно уведомила свою подругу. Но, когда мы приехали, дверь квартиры оказалась закрыта изнутри, и нам долго никто не открывал. Потом из квартиры «вывалился» на лестничную площадку капитан-строитель и быстро ушёл. В квартире оставались фригидная женщина с дочкой. Куда-то уходить они не собирались: «Куда мы зимой пойдём!». В спальной комнате была расстелена постель. Они, оказывается, спали там, вопреки моему запрету. И ВСЁ, что была на стеллажах, ими тщательно было просмотрено. Интересно, видишь, было проникнуть в чужую жизнь. Это и не скрывалось.
В свете изложенного не удивительно, что побудить капитана освободить квартиру и заставить его заплатить за оказанные ему телефонные услуги (междугородние переговоры) мне пришлось через его командование. Как говорится, «пусти нехристя в хату, он на печь залезет». А ведь я предчувствовал что-то такое!

Лирическое отступление: Татьяне всё больше хотелось быть значимой. Руководить, командовать. Вот и собирала вокруг себя такую публику для поднятия своего имиджа. А что?! Муж рядом! В случае чего он и «разрулит ситуацию». Вот в данном случае бессовестную бабу, отказавшуюся покинуть понравившееся жильё, он выпроваживал. Задача только была сделать его управляемым. А он уж, как Конёк-Горбунок, «всё порешает»!
Я упоминал о первых таких «ходках»: кран течёт – у меня для этого муж есть, дверь починить – то же самое. Зачем обращаться в домоуправление?! Мужа «прогибать» надо!
Она решила выехать из Хабаровска (летом ли, зимой) – обеспечь выезд! Продавай что-то, занимай!
И дальше вот это «бессердечие», «равнодушие» будут только нарастать. И глупость тоже.
Взялась женить своего брата на соседской девчонке. Ей показалось, та будет у неё послушной. Какой-там! Евреи рассчитывали по-своему: безвольный парень с квартирой. Прикинулась девушка покорной. Потом это был злейший враг Татьяны. Она ей всё сторицей отдаст! А Василя сделала несчастным. Ему была уготована та участь, которую Татьяна предполагала мне – быть денщиком, всё решать, быть декорацией мужа для женщины, считающей себя свободной.
Татьяна посчитает себя настолько свободной, что будет менять любовников, навешивая мужу на уши лапшу. Дети будут «под ней» и безропотно смотреть на всё это.
Если б я её не забрал из Дагестана в Москву, её бы в тех походно-полевых условиях насиловали местные прапорщики-зверьки. Об этом мне рассказывал её солдат-любовник. Расчёт у прапорщиков был простой: командир к ней охладел, солдат-«жалельщик» – не в счёт, а кому-то заявлять сама не захочет, слишком многое вскроется.
Казалось бы, угомонись! Нет! Орала мне: «Свободы хочу!» А когда после одной безобразной сцены я, наконец, подал документы на развод, прикинулась овечкой: «А ты подумал, смогу ли я оплатить даже ту квартиру, которую, ты нам оставляешь?!». Бойкотировала вызовы в суд. Всё надеялась, что как-то пронесёт.
Потом двинула на меня свою «тяжёлую артиллерию» - детей, уже воспитанных в уверенности, что отец всё должен, а ему они - нет.
- Мы с тобой жить не хотим! С мамой хотим! Обеспечь квартирой!
Обеспечил! Теперь всё?! – Нет! Это – маме, чтоб она могла решить свою судьбу. Теперь – нам.
Пока отец был чем-то интересен и что-то мог, отношения поддерживали. Потом…особенно после того, как попросил сына одолжить денег, общение прекратилось.
А сама Татьяна решилась на отчаянный шаг. Уверенная в своей неотразимости и моих чувствах к ней, заявилась ко мне в госпиталь (у меня там всегда была отдельная палата). У меня уже другая семья, дети растут! Смотрю на неё: чем думает и на что рассчитывает, интересно.
Спрашиваю:
- Что хотела-то?! Я тебя могу пожалеть, но не пожелать. Поезжай домой!

Моё письмо в Развильное (25.11.87 г.): Здравствуйте, мама, Лара, папа, Саша! Получил ваши письма и фотографии. Спасибо. Я сегодня своих отправил в Махачкалу. Завтра сам улетаю в Ленинград. Буду там до конца декабря. Вот пока и все мои новости. В Ленинграде выберу время и зайду к Володе. Как мне уже здесь надоело! Как я устал! Здесь ведь работа и день, и ночь, без выходных. Семья тоже устала. Уже давно бы написал рапорт о переводе, да боюсь, что засунут в какую-либо дыру. На Северный Кавказ трудно попасть. Ну, потерплю ещё немного. А там видно будет. До свидания. Толик

 
С 26 ноября по 26 декабря 1987 года я находился на учёбе в Ленинграде в институте усовершенствования следственных работников Прокуратуры СССР.
Что сказать об учёбе. Всё было очень интересно. И лекции «умные». Массу литературы оттуда привёз по анализу ситуации, организации и методике расследования преступлений. Только плохо, что вообще-то четырёхмесячные курсы сократили до месяца, а потом и этот месяц «урезали» в пользу изучения «актуальных проблем строительства развитого социализма». Ну, и, наконец, никого из моих одногруппников я потом на «следственной ниве» не увидел. Только подполковник Дорофеев был из следственного управления ГВП. То есть, на учёбу направляли не тех, кто подавал надежды как следователь, а тех, кто менее других нужен был на время получения разнарядки на учёбу. Вот наша бесхозяйственность в кадровой политике: обогревали небо.
Несколько дней из учёбы у меня отнял брат Володя. Ещё до того, как я смог вырваться к нему, он сам меня нашёл: с матерью плохо, надо ехать в Развильное.
 
Всё это оказалось ложным вызовом, у мамы был обыкновенный криз, но мы все собрались в Развильном. Папа из Ленинграда ехал с нами (со мной и Володей). Он как раз приехал навестить Володю, а тут телеграмма из дому о болезни мамы. Как он плакал, прося нам билеты на «ближайший рейс», боялся, что не увидит маму живой. Так любил её, несмотря ни на что. И я, прямо в больнице, у постели мамы, в присутствии всех братьев и сестёр, потребовал, чтобы все изменили своё отношение к папе, чтобы он жил не в холоде (в кухоньке), а в доме. Чтобы к нему относились потеплее и заботливее. Мама промолчала, а Люда в присутствии всех братьев и сестры заявила мне потом, что я «лезу не в своё дело». И все, молча, её поддержали. Через два года папы не станет, и Люда будет просить у меня прощения за те свои слова. Только не у меня надо бы просить. Да и толку в нём, этом прощении, после того, как близкого человека не стало. И мама поймёт это только после смерти папы.

 
На фото я – крайний слева в первом ряду. Дорофеев – по центру. Других уже не помню.
 
Конечно, всего не расскажешь, чему учили. Но что-то могу, вернее, нельзя не упомянуть.
Научили легко определяться со сроками наказания за совершение того или иного преступления. Потом, первое время в Махачкале-второй я, как и полагалось по должности, занимался прокурорской работой. Правда, совсем непродолжительное время. В том числе, поддерживал обвинение при рассмотрении дел в суде. Помню, рассматривалось дело в Какашуре. Не помню состав преступления (да это и неважно), кто был судья, подсудимый, адвокат. Запомнилось дело моментом, который называется высший пилотаж. Я в своём выступлении подробно проанализировал содеянное, отягчающие и смягчающие ответственность подсудимого обстоятельства, после чего предложил виновному наказание. И настолько оно было оно обосновано, что адвокату не о чем было говорить. Он только сказал:
- Мне нечего добавить к речи прокурора. Со всеми его доводами согласен. Прошу суд назначить подсудимому то наказание, о котором просил гособвинитель.
И суд назначил виновному именно то наказание, которое я предложил.
Не скрою, мне было приятно. Это было попадание «в десятку». На курсах повышения квалификации научили.

И ещё хочется рассказать, как нас там учили раскрывать преступления, совершенные в условиях неочевидности.
В нескольких словах императив такой: надо ответить на все вопросы, которые возникают.
Приводили пример раскрытия убийства молодой женщины в роще под Батайском. Лето, жара, солнце сильное, а она незагорелая.
Первое «почему» – она приехала с севера, причём недавно. К сроку наступления смерти прибавили полтора-два часа и определили поезд, который проехал на юг с остановкой в городе Батайске. Тут же на станцию формирования состава, на все станции, где поезд делал остановки, а также на «южные» станции, куда поезд ещё только прибудет, направлена фотография убитой с просьбой опросить работников станции и пассажиров поезда для установления личности погибшей.
Поскольку на месте обнаружения трупа и на теле погибшей отсутствовали следы борьбы и самообороны, был сделан обоснованный вывод, что погибшая пришла сюда с человеком, которому доверяла и от которого не ожидала агрессии. Как только поступило сообщение об установлении её личности, по месту её жительства было направлено поручение опросить родных и близких, к кому девушка ехала или планировала встретиться в Батайске.
Короче, тяжкое преступление было раскрыто в течение суток.

Если б я на такие курсы попал в начале своей следственной работы, а не на четырнадцатом её году, гляди, и нераскрытых преступлений у меня не было бы вовсе.

Новый (1988) год я встречал с семьёй в Махачкале. Правда, воспоминание об этом празднике не окрашены в тёплые тона. Татьяна надумала женить брата Василя на Ленке Насимовой. Я её (Татьяну) более месяца не видел, соскучился, а она «потянула» меня ночевать в чужой дом (к родителям Ленки Насимовой):
- Вася не должен чувствовать себя скованным в первую брачную ночь!
- Но почему тогда родители Ленки не оставят им свою квартиру, а сами не пойдут переночевать к своему сыну, другой родне (у евреев всегда есть, к кому пойти, они всегда держатся «кагалом»)?!

Не «пробил», не нашёл понимания.
Естественно, что она всячески «обстрагивалась» от меня: «Митя с Машей в соседней комнате, могут услышать». Миша с Машей такими вопросами не «заморачивались». Митя «шуровал» вовсю и так громко! Ему до нас не было дела.

То есть наши отношения с Татьяной становились всё суше и суше. И домой ко мне в Развильное она не поехала. Дети, естественно, тоже. Я поехал один. Встретиться договорились в Минводах, чтобы потом вместе ехать на военную турбазу «Чегет» к подножию Эльбруса. Именно туда я взял путёвки. Денис от поездки отказался, остался в Махачкале с Васей и Леной. Как стало известно потом, в школу не ходил, бездельничал.

На турбазу я приехал с жутким радикулитом. Согнуться было трудно. И, тем не менее, я усилием воли встал на лыжи. Вначале на горушке у турбазы я учился элементарным приемам катания на горных лыжах (тому же повороту плугом). Потом вместе с группой опробовал склон Чегета. И, наконец, скатился на лыжах с верхней точки канатной дороги (станция «Мир») у подножия Эльбруса до самого низа. Конечно, падал несколько раз, но, тем не менее, весь маршрут преодолел на лыжах, а не на фуникулёре или пешком. Татьяна же горные лыжи так и не освоила.
 
Моё письмо в Развильное (28.11.88 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Лара, Саша!
Мы снова в Махачкале. Поясница у меня ещё болит. Порой, сильно. Но всё же в Приэльбрусье я умудрился даже покататься на горных лыжах. Более того, получил значок горнолыжника 3-его разряда. Спустился на лыжах с Чегета и Эльбруса.
Денис в это время был в Махачкале (Татьяна побоялась срывать со школы), Вася и Лена тоже (их не отпустили с работы). Ездили со мной Таня и Наташа. Им тоже понравилось.
Сейчас клею перцовые пластыри на поясницу, да читаю книги.
Таня всё не решится лечь на операцию.
Натка с нами дома.
Денис в школе.
Вася и Лена – на работе.
Тёща – в больнице.
Ну, вот такие у меня дела.
Всего вам доброго.
До свидания.
Толик
P.S. Саше высылаю книгу, которую купили в Кабардино-Балкарии.
 
 

Возвратился я из отпуска в Хабаровск как раз под «раздачу». Первого марта 1988 года подполковник Козлов провозгласил, наконец, свой приговор по делу Афонского и др.
Я расследовал дело два года девять месяцев (при наличии других уголовных дел). Козлов рассматривал уже расследованное дело (одно это дело!) 1 год девять месяцев – более половины срока следствия. Причём, дважды за это время находился на излечении в госпитале. Помимо всего прочего, он просто очень устал. Ведь в суде надо было допросить одних свидетелей 143 человека.
Каковы результаты:
Из 125 эпизодов, которые я вменил обвиняемым, 53 были исключены. Ещё 35 эпизодов подверглись различного рода изменениям: изменялся состав участников, корректировались суммы хищения, хищение переквалифицировалось на злоупотребление, а злоупотребление - на халатность.
Козлов «кромсал» дело, как только мог. Благо, наши (прокуратура) молчали («лишь бы, хоть как-то, рассмотрел»).
НИКТО НЕ ХОТЕЛ ЭТОГО ДЕЛА! И в первую очередь сам Козлов. Он в своём приговоре допустил такие «ляпы», за которые дело должно было быть направлено на новое рассмотрение (например, он не определил наказание одному из главных преступников!). Но никто Козлова поправлять не стал.
Вот, что по этому поводу писал мне подсудимый Родичев С.Ф. Он наивно полагал, что «Москва всё поправит». Нет, не поправила.

Письмо Родичева С.Ф. от 17.05.1988 г.:
… Козлов допустил несколько ошибок в отношении меня, но это не страшно: Москва поправит:
1. Срок наказания по этому делу мне не определил.
2. Конфискация по первому делу была. Он же мне засунул её ещё раз.
3. А в амнистии он разбирается очень слабо. Он обязан был её ко мне применить (п. 9-Е). Я не стал с ним спорить. Жаль его сердце и авторитет.
4. Козлов указал в приговоре, что я полностью отбыл срок по первому приговору. Молодец! Правда? А откуда же он мне 15 лет вытащил?
Он просто не учёл, что я не солдат-узбек первого года службы.
… Я помню секретаря Аркадия, который в СИЗО при мне писал чистовик протокола судебного заседания. Я в суде сказал, что никогда не получал х/б, а в арматурной карточке записано. Это фикция. А в протоколе этого нет. Аркаша мне сказал: «А Козлов это вычеркнул». О чём это говорит! Само за себя.

Из пятнадцати подсудимых четверо были оправданы (заместитель главного бухгалтера Ларионова, капитан Рубинец, Плахита и Вишневский). Котов признан виновным, но освобождён от наказания. Капитан Наделяев осужден к 2 годам лишения свободы условно. К 4-м годам лишения свободы условно приговорен майор Горбатюк. Осужден по предъявленному обвинению, но попал под амнистию майор Шевчук. Осужден к 6 годам лишения свободы подполковник Афонский и к нему применена амнистия. По ряду статей (эпизодов) Афонский был оправдан, так же, как и Родичев, Резник, Турейко, Забудский.
По совокупности преступлений 15 реальных лет «впаяли» только Родичеву С.Ф. 6 реальных лет дали Резнику. 2 года 9 месяцев капитану Смирнову. По 2 года 8 месяцев майору Дмитриеву и Турейко. 2 года 6 месяцев – Забудскому.
 Был «разгул» перестройки. Оправдывать было модно.
Короче, дело начиналось, завершалось и передавалось в суд в одной «эпохе», а рассматривалось – в другой. Всеобщей гласности, вседозволенности и т.п. Трибуналы теперь именовались «военными судами», и на деле надо было откреститься от «карательного прошлого».

Ниже я привожу перечень лиц, причастных к неправосудному приговору.
Во-1-х, исходя их того, что «Родина должна знать своих героев».
А, во-2-х, я планировал встретиться и переговорить с ними, почему такое стало возможным, узнать, как шло судебное заседание и т.д. и т.п.
Ни с кем я так и не переговорил. Вначале было не до того, потом были командировки по «чужому» делу, а потом я вообще убыл к новому месту службы.
Но «Доска Почёта» есть Доска Почета. Пусть участвующие в судебном безобразии сохранятся для истории.
Итак, приговор оглашён 01.03.1988 года. Председательствующий – подполковник юстиции Козлов.
Народные заседатели: майор Тютюнник В.П. и майор Козубов А.Д.
Секретари: Кашаева А.И., Витманс А.Ю., Мельникова И.И., Гончарёнок О.И., Олифер Е.В., Шитханова Е.В.
Государственный обвинитель: подполковник юстиции Чешулько.
Адвокаты: Железняк Т.И., Савилович Г.Н., Макарова О.Б. (она потом вышла замуж за своего подзащитного майора Резника), Нестерова О.И., Лебедева А.В., Барсукова Т.И., Пекарская и Чарынцева О.П.

Поломав, что только можно, в деле, суд неожиданно для себя создал себе, любимому, одну проблему.
В процессе следствия я старался, как можно более полно возместить причинённый государству ущерб. Исходил из того, что перевоспитание вора более значимо тогда, когда он начинает новую жизнь с нуля, без неправедно нажитого.
Похищенное мной разыскивалось, изымалось, на него налагался арест. Лица, пользовавшиеся ворованным или как-то причастные к хищениям, боясь привлечения к ответственности, сами старались вернуть это имущество или возместить причинённый государству хищением с его участием ущерб. И многих мы на этом основании оставили «за бортом» (не привлекли к ответственности).
Но после «доброго» приговора встал вопрос, что делать с изъятым имуществом по эпизодам, которые суд по тем или иным причинам преступными не признал. Как вернуть деньги тем, кто вносил их добровольно.
Общая сумма причинённого преступниками ущерба, согласно моему обвинительному заключению (была вменена преступникам) составила более 224 тыс. рублей. В процессе следствия внесено денег на общую сумму 107 тыс. рублей. Изъято люстр, золота, денег на сумму около 7 тыс. рублей. Арестовано имущества на сумму более 33 тыс. рублей.
Суд же признал подсудимых виновными в хищениях на общую сумму 33738 руб. 70 коп.
Козлов вынес в адрес ВП ДВО частное определение на мои «незаконные действия». Но что делать дальше, как вернуть (теперь уже, по мнению Козлова, не преступникам) те деньги, которые они торопились заплатить, не знал ни он сам, ни его, ни моё руководство.
Посыпались жалобы от родственников подсудимых, в которых меня сравнивали с последователем незабвенного Берии. Теперь стало модным охотиться за следователями. Ставить на них клеймо, безнаказанно оскорблять. Перестройка же!
Особо мерзкими запомнились жалобы отца подсудимого Смирнова. По проекту моего объяснения на одну такую жалобу можно понять, до какого каления дошла моя нервная система. Я уже себя не сдерживал.
Я демонстративно называл свои мысли по существу жалобы РАПОРТОМ, ибо объясняться мне было не о чем, а оправдываться не в чем.

Военному прокурору ДВО
генерал-майору юстиции
товарищу Гуриновичу В.А.
старшего следователя
следственного отдела
военной прокуратуры ДВО
подполковника
юстиции Завгороднего А.И.
Р А П О Р Т.
Докладываю, что вся моя деятельность, и дело в отношении Афонского Н.Д., Смирнова М.Е. и др. не исключение, носит процессуальный характер. Все мои действия отражены в тех или иных документах, и по этим документам не трудно убедиться, соответствовали ли Закону эти действия.
Что касается Смирнова Е.Н., то я его в Хабаровск не вызывал и не допрашивал. По моему отдельному поручению о личности сына его допрашивали в Минске, деньги я с него не требовал, не «запугивал» его и не шантажировал. Я лишь разъяснил положение Закона о том, что возмещение ущерба является смягчающим ответственность обстоятельством. Да и разве можно запугать такого кляузника!
Меня глубоко оскорбляет, что от меня требуют объяснений, стоит только какому-то подонку написать кляузу. Я всё же убеждён, что объяснений можно требовать лишь тогда, когда указаны конкретные нарушения Закона, и эти сведения проведённой проверкой подтверждены.
Теперь что касается существа жалобы гражданина Смирнова Е.Н.
Что только не позволяет себе он:
- «фальсификация дела», «человек с «бериевскими» методами работы…», который способен сфабриковать любое дело, и он сфабриковал на 60 томах, пренебрегая всякими нормами определения виновности», «горе-следователь», «именно по вине таких как он, пострадало большое количество людей, не повинных ни в чём», «такие элементы, как Завгородний», «таких надо с треском выгонять из партии и правоохранительных органов», «угробил моё и моей жены здоровье, учиняя допросы в Минске», «потащил меня в Хабаровск для шантажа и запугивания», «подставил адвоката, в общем разул, раздел», «суд вынес определение о недозволенных методах ведения следствия Завгородним»,  «деньги возмещал по настоятельному требованию Завгороднего».
Начну с конца. Деньги Смирнов Е.Н. возмещал не мне, а государству, причём добровольно. Мне от этого ни копейки «не перепало», поэтому и каким-либо образом «требовать», «шантажировать и «запугивать» его мне не было смысла. Я лишь разъяснил ему положение Закона о смягчающих ответственность обстоятельствах.
Никакого определения суда о недозволенных методах ведения мной следствия суд не выносил, по крайней мере мне об этом не известно. Может Смирнова Е.Н. информировали особо!
Адвоката его сыну я не «подставлял», а обеспечивал требование Закона об обеспечении ему защиты. Кстати Смирнов М.Е. против адвоката Савилович не возражал.
О здоровье Смирнова Е.Н. вообще говорить не буду. Это ещё вопрос, кто и чьё здоровье «загробил». Он же хуже злой и надоедливой собаки.
Особенно следует остановиться на «бериевских» методах работы. Какие именно методы?! Я о таких не знаю, а вот Смирнов Е.Н. знает. Видимо, служил с Берией.
О нормах (по Смирнову Е.Н.) определения виновности вообще говорить не хочется. До каких пор всякие кухарки, конюхи, дворники и им подобные будут «совать свой нос» в юриспруденцию и учить, как надо работать?!
Дело я «сфабриковал» не в 60-ти, а в 70-ти томах, и по этому «сфабрикованному» делу 11 человек, в том числе и его сын, Смирнов М.Е., осуждено, о чём он ни слова не говорит, и понятно, почему.
Мне не понятно, почему моя система меня не защищает?! Почему всяким…дозволяется клеветать на нас, всячески порочить, и всё безнаказанно?! Какая-то охота на ведьм, травля. Для кого я расследовал дело, для себя что ли?! А если для государства, то вправе рассчитывать и на его защиту от всяких гнусных типов.
Подполковник юстиции                (А.И.Завгородний)
 

 
А дело в отношении меня, действительно, стояло остро. Вплоть до отстранения от службы и привлечения к ответственности (были и такие горячие голову!). Ниже – моё объяснение от 11 марта 1988 года на имя Главного военного прокурора.
Я писал, что с решением трибунала об оправдании четверых подсудимых и об исключении из обвинения других подсудимых ряда эпизодов не согласен. Обосновывал, почему. Приводил примеры допущенных судом упущений. Вообще подробно прошёлся по тому, как трудно далось мне расследование дела, за которое меня теперь хотят наказать. И так на пятнадцати печатных листах. Не удивительно, что там чуть ли не месяц над ним ломали головы.
 
 
 

 



 

 
 

 



 

 

 

 
 



 

 
Победил «самый мягкий вариант». Меня оставили при своей должности, но предупредили о неполном служебном соответствии.
 
За одно и то же дело я в 1986 году получил благодарность «за исключительно добросовестное отношение к служебным обязанностям», а через год с небольшим – теперь уже за «безответственное отношение к исполнению служебных обязанностей» меня предупредили о неполном служебном соответствии. Вот как кардинально может измениться оценка одних и тех же событий, действий на сравнительно коротком отрезке времени.
Вокруг меня стали выписывать «пируэты» и кадровик, и сам Гуринович:
- Завгородний, я надеюсь, ты не будешь настаивать, чтобы вместе с тобой наказали кого-то ещё.
Отвечал искренне:
- Я вообще не считаю, что кого-то за это дело надо наказывать. Разве что Козлова, который развалил дело, да Чешулько, который этому не воспрепятствовал.
Гуринович настаивал:
- Нет, ну ты же понимаешь, что совсем никого не наказывать нельзя. Оправданные есть, значит должны быть и виновные в этом.

 
На «заклание» должен был пойти один я. Причём, не оспаривая своей участи.
Собственно, выбора у меня не было. Я и в мыслях не держал требовать наказания кого-либо ещё. Мне что от этого стало бы легче?!

… Да работёнка у Вас, конечно, не позавидуешь, - Констатировал в своём письме ко мне от 17.05.88 г. мой бывший подследственный Родичев С.Ф. И добавлял: Мне очень хочется, чтобы Вам повезло, чтобы у Вас всё было хорошо.

Он же, Родичев С.Ф., в том же письме сообщил, что Козлов пытался на меня «нарыть» в суде «крамолы» посущественнее, чем просто нарушение закона:
(о судье Козлове)…в моих глазах он упал, когда ткнул мне в глаза в суде тем, что я поздравлял Вас с каждым праздником. Что, мол, за дружба с Завгородним? А какое его, собственно говоря, дело? Или он думает, что у нас дело взяткой пахнет? Пусть успокоится! И если он считает искренние человеческие отношения взяткой, то он в таком случае упал в моих глазах ещё ниже…

Это каким же испорченным надо быть?! Странно даже предположить такое: я привлекаю человека к ответственности по «расстрельной» статье, арестовываю и его самого, и его имущество, а Козлов что-то «домысливает». Если какое-то «полоскание» следствия и было (о том же Косыгине С.В.), и Сергей Фёдорович что-то нелицеприятное о следствии и говорил, то «нужного» судье Козлову он так ничего и не сказал.
Его (Родичева С.Ф.) отношение ко мне оставалось очень уважительным и после процесса на протяжении ряда лет:

…На втором процессе я свою адвокатессу «абсолютно ни в чём не слушал, и всю свою линию вёл сам (с Вашей, разумеется, помощью), за что я Вам лично очень благодарен…
…А знаете, Вы ведь единственный человек, с которым я так откровенен…
…Спасибо Вам, дорогой Анатолий Иванович, за тёплые слова ко мне. Да и вообще за Ваше доброе отношение ко мне. Очень Вам благодарен…