Три кумирни

Вступление
Хмурое осеннее утро 2024 года во Владивостоке. Над Куперовской падью небо серое, морось обрисовывает шаги на асфальте улицы Октябрьской. Я, Ирина, шагаю к ДВФУ —к круглому зданию, где учусь в школе Конфуция. Третий этаж ждёт: дверь музея геологии слева, дверь Института Конфуция справа, коридор с аудиториями.
Открываю дверь класса. Ли Гао из Харбина — мой учитель, молодая, красивая, но уж очень серьёзная девушка, уже у доски — строгая, с маньчжурским акцентом. На доске мелом — «храм, связь времён», — говорит она. Киваю моим одноклассникам по обучению. Их много, больше тридцати человек — класс заполнен. Это взрослые люди, которые пришли учить китайский язык. У каждого — своя причина быть здесь. Сажусь, достаю тетрадь. Браслет с иглой акупунктуры касается ладони — привычка из моих занятий традиционной медициной.
Вдруг пол дрожит. Мел сыплется. Шариковая ручка в моей руке чертит кривую и ломается. Коридор школы Конфуция кружится, как в тайфуне. Запах тетради и шариковой ручки сменяется конским навозом, криками чаек и солью моря. Я падаю...
...на деревянный тротуар. Владивосток, Посьетская улица, 1884 год. Тело тяжёлое, борода чешется, руки загрубели от верёвок. Я — Ли Вэй, молодой китаец из Шаньдуна. Рядом, в десяти минутах ходьбы азиатский квартал Миллионка: китайские лавки, русские матросы, дым от жаровен с говядиной. Но я знаю это место. Мой дом в 2024-м — на той же Посьетской, чуть дальше, за сопкой, прямо и с поворотом!
"Это сон? Или я правда здесь?" — думаю я современным голосом в голове Ли Вэя. Рядом рабочие тащат брёвна для первой кумирни. "Господин Ли, пристав зовёт! Снова запрет на строительство!" — кричит подручный. Я шокирована: под ногами — тот же город, но без школы ДВФУ, без современных домов, без машин. А в груди — знание: три переноса буддийского храма, то есть кумирни, ещё впереди...
Сердце колотится. "Я должна вернуться. Но сначала — пойму, зачем меня сюда забросило".
Медальон Гуан-ди
Был весенний полдень. Ли Вэй был в Пекине, он закончил свою работу раньше времени и теперь был свободен. Ему всегда нравилось бродить по рынкам и подземным лавкам Паньцзяюаня — самого большого антикварного рынка Пекина, где 48 тысяч квадратных метров кишат 10 тысячами торговцев, а витрины заставлены нефритовыми статуэтками, бронзовыми курильницами, свитками каллиграфии эпохи Цин и потрёпанными амулетами даосских мастеров. У Ли Вэя была такая слабость — в этих пыльных проходах, пропахших сандалом и жжёным сахаром от уличных торговцев, всегда попадались интересные вещицы: монеты с квадратным отверстием, lacquered шкатулки или фигурки львов-гонпо.
Свободное время выпадало редко, но сегодня, как я уже сказала, он закончил рано. Домой идти ещё не хотелось — дома в Шаньдуна его никто не ждал: у него не было ни девушки, ни жены. Сейчас Ли Вэй был в Пекине — приехал из Шаньдуна провести экскурсию для друзей из России. Он с удовольствием показал им Запретный город, угостил пекинской уткой в Quanjude и даже проводил в аэропорт. И вдруг понял: у него появилась свобода, образовалось свободное время.
Вернуться в отель сразу? Нет, время ещё не настало. Он решил пообедать в популярном ресторанчике у рынка — там подавали ламянь с говядиной и острым соусом, а за соседним столиком спорили коллекционеры о подлинности нефрита. После обеда Ли Вэй разрешил себе любимое занятие, отправился на Паньцзяюань — в лабиринт крытых павильонов и уличных рядов, где по выходным толкутся 70 тысяч человек: уйгуры с коврами, монголы с серебром, хуэй с буддийскими чётками.
Рынок был огромен, но сегодня ему попадались вещи, которые совершенно не трогали: потёртые династийные монеты, копии фарфора Цзяцзин, безделушки под старину. Это не испортило настроения. Пробежавшись глазами по соседнему магазинчику — там торговали сяньсуй (бессмертными эликсирами в бутылочках) и статуэтками Вэйто — Ли Вэй улыбнулся продавцу и поднялся по эскалатору на улицу. На открытых рядах антиквариат продавали те, кто не мог арендовать место внутри: под тентами на Huawei Li расстилали газеты с яшмовыми печатями, бронзовыми зеркалами и амулетами фу против злых духов. Уличная торговля тоже не была бесплатной — плата за павильон составляла 50 юаней в день.
Ли Вэй улыбнулся: оказывается, рано ему считать день законченным. Всё так же улыбаясь, он пошёл к выходу, и уже взялся за ручку ворот, как вдруг взгляд зацепился за старика. Тот не платил за место — продавал прямо на земле, под газетой Жэньминь жибао. Рынок затихал, мимо проходили, не глядя на товар: на газете лежали сломанные веера, потухшие курильницы, безымянные статуэтки. Ли Вэй тоже прошёл бы мимо, если б не красная искра на чёрном деревянном медальоне — лак цинла (красный лак Цин) мелькнул, как глаз дракона в луче внезапного солнца.
Ли Вэй отпустил ручку ворот и сделал шаг назад. Подойдя, сказал: (дедушка, здравствуйте) и попросил посмотреть вещь поближе.
Это был медальон. На первый взгляд — не очень старый, но посвящён Гуань-ди, богу войны, покровителю купцов и воинов. На чёрном фоне (резьба хуанхuaл  жёлтого сандала) Гуань-ди с алебардой цзегуандао, борода вьётся, глаза строгие. Красная точка — след кинко (золотого лака), символизирующего кровь полководца. Когда Ли Вэй взял медальон на ладонь, стало ясно: первое впечатление обманчиво. Вещь была очень старой — 200–300 лет, судя по трещинам и потёртостям. Отверстие для шёлковой ленты цзиндай, вырезанные иероглифы на обороте: («Гуань-ди покровительствует»). По прикидкам Ли Вэя, цена — от 300 до 1000 юаней и выше.
Тяжело вздохнув, он подумал: наличных мало, но WeChat Pay сработает. Обречённо усмехнулся, ожидая сумму. И вдруг почувствовал удивление: старик сказал — медальон стоит 30 юаней. Ли Вэй переспросил, подумав, что ослышался (300?30?). Старик терпеливо повторил:
— Я отдам вам медальон за 30 юаней, — он робко улыбнулся покупателю. — Нет денег с собой? Придержу до завтра.
— Нет, дело не в этом, — Ли Вэй нахмурился. — Почему так дёшево? Подделка?
— Почему подделка? — старик нахмурился. — Я торгую много лет. Никогда не продаю фальшивки.
— Простите, не хотел обидеть, — Ли Вэй сложил руки в цзубаошо (жест примирения). — Просто сразу видно, что это ценная вещь. Откуда медальон?
Старик поднёс вещь к солнцу, чтобы вещь блеснула:
— Привезли из Хайшэньвэя.
— Откуда-откуда? — Ли Вэй удивился.
— Из Хайшэньвэя, — старик погладил медальон.
— Этот город давно не так называют, — улыбнулся Ли Вэй. — Сейчас это Владивосток.
— Да-да, — кивнул старик. — все время забываю новое название.
— Оно не новое — этот город существует с таким названием с конца XIX века.
— Да-да, слышал. Господин, покупаете или нет?
— Конечно куплю. Но почему так дёшево?
— Не всё измеряется деньгами, молодой человек, — грустно улыбнулся старик. — Иногда вещь стоит дороже денег.
— Хорошо, беру, — Ли Вэй не вслушивался, ему вдруг ужасно захотелось обладать медальоном.
Старик получил свои 30 юаней наличными, а Ли Вэй сжал медальон. Наш герой уже уходил, когда старик тронул его за рукав:
— Постойте. Когда всё кончится, продайте за ту же цену, что и купили, или отдайте за просто так.
Ли Вэй кивнул, он не собирался расставаться с только что купленным медальоном, улыбнулся и ушёл, насвистывая "Мо ли хуа". Он аккуратно опустил медальон в специальный карман, который предназначался для таких покупок. Опустил и решил, что вот сейчас действительно пора отправиться в отель. На какое-то время он отвлекся, а медальон в это время нагрелся в кармане...
Итак, медальон внезапно нагрелся. В ушах юноши раздался грохот гонгов, он ощутил даже запах сандала, потом женский смех, высокий девичий голос проговорил несколько слов на русском языке: «Почему опоздал? Ли Вэй, быстрее садись, спектакль уже начался!». "Кто она?" — подумал Ли Вэй, продолжая как во сне переставлять ноги. Его путь был к метро.
Анна
Пришёл в себя наш герой только в номере отеля. За окном уже стоял пекинский день — шумный, сухой, наполненный гулом машин, криками уличных торговцев, звонками велосипедов и далёким эхом города, который никогда не засыпает. Он совершенно не помнил тот путь, который проделал после того, как вышел из ворот антикварного рынка. В памяти был только последний миг: тяжёлая железная калитка в воротах, пыльная дорога, красные фонари на входе, запах старого дерева, лака и пыли, смешанный с ароматом жареных каштанов, которые продавали у выхода пожилые пекинцы. Ли Вэй был удивлён, что лёг спать прямо в рубашке и брюках. Вообще-то он никогда не позволял себе такое — спать в верхней одежде. Ну, всё когда-то случается в первый раз.
Проснувшись утром, наш герой не сразу понял, что доставляет ему дискомфорт. Однако, когда пришло время переодеваться в чистую одежду, он наконец понял, что произошло. В какой-то момент медальон нагрелся так сильно, что его оттиск отпечатался на коже Ли Вэя. Нет, это место не болело, но доставляло странный дискомфорт. Наш герой никак не мог определиться, что конкретно его тревожит: как я уже говорила, ему не было больно, но оттиск, повторяющий очертания медальона на коже человека, всегда неприятен. Перед тем как уложить грязную одежду в чемодан, Ли Вэй вытащил из специального кармана рубашки заветный медальон.
Как только тот уютно устроился в ладони мужчины, голова Ли Вэя взорвалась множеством звуков. Кто-то бил в литавры, кто-то пел высоким голосом, голос дудки был таким пронзительным, что Ли Вэю захотелось заткнуть уши. А потом он услышал голос.
— Здравствуйте, — проговорил голос. — Меня зовут Анна. Вы помните меня? В тот день вы спасли меня от неминуемой гибели. Я шла, задумавшись о чём-то, наперерез пролётке. Ещё чуть-чуть — и пролётка сбила бы меня, вы вовремя среагировали. Мы тогда с вами познакомились, но я почему-то забыла ваше имя. Почему же вы молчите? Вы забыли меня? Я, Анна.
Ли Вэй пришёл в себя. Он был один в номере, стоял перед зеркалом, а сзади на кровати лежал его раскрытый чемодан. За окном мелькали верхушки пекинских платанов, слышался шум раннего утра, а где-то далеко, со стороны улицы, уже доносился гул подземки и тонкий свист электробусного тормоза. Мужчина разжал руку — медальон по-прежнему был в ладони. Мужчина покрутил медальон в разные стороны, а потом решительно положил его в чемодан.
Первое происшествие случилось в тот момент, когда мужчина вместе с чемоданом подошёл к ленте досмотра на вокзале. До отправления поезда в Шаньдун оставался час, и поэтому мужчина ни о чём не волновался и, в общем-то, не торопился. Пекинский вокзал жил своей особой жизнью: объявления громко разносились под высоким потолком, по залу плыли очереди пассажиров с термосами, пакетами и сумками, у киосков продавали воду, лапшу быстрого приготовления, семечки и маленькие пирожки баоцзы. У входа стояли люди с жёлтыми чемоданами, кто-то держал в руках билет, кто-то проверял паспорт, а над всем этим висел привычный вокзальный шум большого китайского города.
Итак, повторюсь: он положил чемодан на ленту, а сам поднял руки, чтобы убедить, что он ничего противоправного не прячет на себе, и прошёл без проблем. Рамку он прошёл без проблем, а с чемоданом произошла заминка. Мужчину попросили открыть чемодан, он сделал это без возражений, уверенный в том, что в чемодане нет ничего, что могло бы привлечь внимание человека в форме. Действительно, углублённый досмотр показал, что ничего противоправного нет. В чемодане была только одежда и нижнее бельё.
После этого его попросили закрыть чемодан и ещё раз положить его на ленту. Однако и на этот раз результат был тот же. Система отсигналила, что с чемоданом что-то не то. Пришлось мужчине ещё раз открывать чемодан, вытряхивать всё до мелочи. Должностное лицо предложило такой выход из положения: вещи, которые вытащили, положить в пластиковый поднос, а чемодан застегнуть и опять поставить на ленту. На этот раз чемодан прошёл испытания без проблем. Значит, проблема была в вещах, которые находились внутри чемодана. Но как ни верти, пижама и несколько рубашек не могли вызывать резонанс, из-за которого мужчина никак не мог войти вглубь вокзала. Однако вещи не вызывали никакого сомнения в том, что они просто вещи, а не оружие для теракта.
Наш герой намекнул должностному лицу, что время идёт, и скоро должен прибыть его поезд. А с вещами из чемодана по-прежнему было всё непонятно. Должностное лицо ещё раз пересмотрело вещи, чемодан осмотрели вдоль и поперёк, но ничего противоправного не нашли и в этот раз. По-хорошему, конечно, нельзя было проходить внутрь вокзала, но багаж при ручном осмотре не вызывал никакой тревоги. Время шло, наконец должностное лицо дало отмашку. Увидев это, он открыл чемодан и вновь сложил в него вещи. Сопровождаемый внимательным взглядом административного лица, он, почти бегом отправился в том направлении, куда шли пассажиры, стремившиеся выйти на перрон к поезду.
К счастью, мужчина успел.
Чемодан был таким маленьким, что он смог забросить его в багажный отсек, который был над сиденьем. Поезд тронулся и поехал.
Поезд мягко покачивался, унося Ли Вэя из пекинского хаоса обратно в Шаньдун. За окном мелькали бесконечные поля пшеницы, солнечные панели на крышах деревень и высокоскоростные магистрали, переплетённые, как драконьи жилы. Шаньдун 2026 года — это не просто провинция, это витрина "Нового Китая": портовые города Циндао и Яньтай блещут небоскрёбами, а в глубине провинции расцветают смарт-деревни — будущее, которое дышит традициями.
Ли Вэй жил в Яньцзинцунь — модельной смарт-деревне у Жёлтого моря, в 40 минутах от Циндао. В поселке жило 500 семей в белоснежных домах с зелёными крышами, где всё реагировало на 5G и IoT: умные дома с голосовым управлением ("Сяо Ай, включи кондиционер"), дроны доставляют морепродукты с утреннего улова, солнечные фермы питают зарядки Tesla и электровелы, общий чат в WeChat: "Соседи, кто видел моего пса?", тайцзи-площадка с датчиками, считающими калории. Но под этим high-tech уютом — чистый Шаньдун: улочки пахнут соевым соусом, бабушки жарят цзяодзы у порога, вечером гремят эрхэнь под фонарями.
Через неделю Яньцзинцунь взорвался Фестивалем Дракона — главным событием лета. 10 тысяч человек собрались на площади: дракон длиной 50 метров из шёлка и бамбука, 100 человек внутри, барабаны гу гремят 120 ударов в минуту, львы скачут под цзинго, фейерверки яньхуа взрываются красным и золотым — цвета бога войны Гуаньди.
Ли Вэй в красной таньюань помогал нести дракона. Медальон висел на шее, нагреваясь всё сильнее. Толпа ревела: "Цай лун! Цай лун!"
И вдруг — разрыв.
Драконьи глаза вспыхнули алым. Барабаны сменили ритм на грохот гонгов 1888 года. Шаньдун исчез. Ли Вэй стоял на улице Светланской в городе Владивостоке. Брусчатка, стук подков, Владивосток. Газовые фонари шипят, лошади цокают, чуть вдали — кумирня на Посьетской. Перед ним — русская девушка с белой косой.
— Анна, — выдохнул он.
Медальон обжёг грудь. Моргнул — снова Шаньдун. Но в руке — билет на пароход 1888 года. Анна смотрит из толпы...
Кто она?
Спектакль для бога войны
Ли Вэй замер, сердце колотилось в ритме барабанов. Девушка из толпы смотрела прямо на него — те же глаза, что во сне, тот же платок, что в видении. Анна. Она окликнула его тонким голосом сквозь рёв "Сы лун! Сы лун!" («Давай, дракон! Давай, дракон!»), махнула рукой.
Он рванулся к ней, расталкивая зрителей, но вдруг вспомнил: он — одно из 20 звеньев дракона (l;ngm;ng du;n — звено дракона), шестой слева. Толпа надвинулась, голова дракона дёрнулась назад, товарищи зашипели: "W;i-z;, b; y;o di;o w;i!" («Вэй-цзы, не роняй хвост!»). Руки вцепились в бамбуковый каркас, ноги сами пошли в такт g;-g; (барабаны гугу-гу).
Фестиваль закончился через час. Фейерверки y;nhu; (фейерверки яньхуа) осыпали небо золотом Гуаньди, львы замерли, дракон свернулся у деревенского храма. Ли Вэй вырвался из толпы, протискиваясь через li;ngmi;nti;o (лапша лямянь) и продавцов y;nd;u (солёные орехи яньдоу). Оглядел площадь Яньцзинцунь — Анны нет. Ни в красном платье, ни в платке. Только билет 1888 года тёплый в кулаке, бумага пахнет типографской краской и морем.
Развернул его дрожащими пальцами. Иероглифы "H;ish;nw;i—F;l;d;w;s;t;k;" («Хайшэньвэй—Владивосток») и цена «2 коп.» поплыли, как дым от курильницы xi;ngl; (курильница).
Разрыв.
Яньцзинцунь исчез. Ли Вэй стоял в l;d;ng x;t;i (переносной театр) — шатре из красного шёлка h;ng sh; (красный шёлк) на деревянном помосте m;t;i (деревянный помост), разбитом напротив первого храма Гуаньди (Владивосток, Светланская/Посьетская, 1888). Почему напротив? Чтоб W;sh;ng Gu;nd; (Воин-святой Гуаньди) и боги с курильницами xi;ngl; (курильницы) наслаждались игрой.
Толпа горожан — купцы в косматках m;ozi (косматки), офицеры в мундирах, китайцы с трубками y;np;ng (трубки) — гудела перед сценой. Актёры z;j; (китайская опера цзацзюй) пели о подвигах Юэ Фэя, xu;c; (сопрано сюэцы) выводила трели под ;rxi;n (двухструнный инструмент эрсянь).
Ли Вэй сидел за низким g;ngm; (деревянный стол гунму), напротив — Анна. 20 лет, русые косы под платком t;up; (платок), глаза цвета Балтики. Перед ними чай в J;ngd;zh;n (Цзиндэчжэньской) посуде, c;zh;ng (засахаренные сливы цзычжун), f;l;ng (сушёные грибы фулин), l;ngy;n (драконье глаз лунъянь).
Она улыбнулась:
— Вы опоздали на xu;c; (сопрано сюэцы), ли Вэй-сян. Gu;nd; (Гуаньди) уже смотрел.
Он не успел спросить "N; z;nme zh;d;o w; m;ngm;ng?" («Откуда ты знаешь моё имя?») — медальон под рубашкой снова обжёг...
Что дальше — спектакль или бегство из 1888-го?

Конфликт
Наш герой любил спектакли, где играли китайские актёры. Девушка Анна любила их ещё больше, чем он. Может быть, это кому-нибудь показалось бы странным, но Анна жила в этом городе уже три года и постепенно, сама того не осознавая, стала любить всё китайское. В этом сыграла свою роль и та причина, что она искренне любила своего красивого китайского юношу — Ли Вэя. Ли Вэю же в ответ нравилось многое в русском городе: русская речь, русские песни и, конечно, русские девушки. Вернее, ему нравилась одна русская девушка, которую звали Анной.
Сейчас, когда наш герой внезапно перенёсся в прошлое, он ощутил необыкновенное спокойствие, как будто сейчас действительно был там, где и должен был находиться. А тем временем спектакль дошёл до своей кульминации. Его русская девушка Анна переживала то, что происходит на сцене. Ли Вэй мягко дотронулся до рукава кофты, в которую была одета Анна. Кофта была расшита узорами в русском стиле и очень украшала Анну.
Я уже давала краткую характеристику Ли Вэю, теперь дам краткую характеристику русской девушке Анне.
Итак, русская девушка Анна. Анна была дочерью чиновника, которого перевели во Владивосток по делам службы из города Хабаровска. Мама Анны была домохозяйкой. Анне было 18 лет. Она не училась в гимназии, потому что отец хорошо зарабатывал и мог позволить себе наёмных учителей. Наёмные учителя приходили по расписанию прямо домой, чтобы девушка могла получить достойное образование. Кроме учителей, у Анны была наставница — гувернантка-француженка, от которой Анна научилась французскому языку.
Анна была умной девушкой, читала серьёзные книги, в том числе книги писателя с загадочной русской душой — Достоевского, а ещё читала книги на французском языке. Отцу Анны не нравилось, что его дочь дружит с китайским юношей, но пока его дочь ограничивалась просто дружескими отношениями с китайцем, он не вмешивался, хотя по вечерам, придя со службы, он долго и недовольно высказывал свои мысли по поводу дружбы дочери с китайцем своей жене. Он считал, что если жена занимается хозяйством в доме и воспитанием дочери, то должна строже воспитывать Анну.
Юноша Ли Вэй приехал на заработки во Владивосток в поисках хорошей жизни. Дома, в городе Шаньдун, работы не было — это был тот переломный момент, когда его страна — Китай переживала нелёгкие времена. Наш герой не сразу решился уехать, но ситуация, которая сложилась дома (с вашего разрешения, я расскажу об этой ситуации чуть позже), вынудила юношу принять решение. К тому же наш герой не просто так ехал к человеку, который поможет, объяснит и даст место проживания. Этот человек был родным дедушкой нашего героя книги. Из-за проблем в семье, о которых я уже говорила, дедушка несколько лет назад вместе с другими китайцами оставил родной дом и уехал на заработки в город Владивосток. Иногда Ли Вэй получал весточку от деда, когда китайцы, друзья его деда возвращались ненадолго в Шаньдун. Читая письма деда, Ли Вэй представлял город Владивосток — место, где мечты могут сбыться. Действительно, город Владивосток того времени был местом, где можно было хорошо заработать, если ты честный и трудолюбивый. Ли Вэй именно таким и был.
Но хватит характеристик, думаю, пришло время вернуться туда, где наслаждались игрой китайских актёров в спектакле китайский юноша и русская девушка. Как я уже говорила, Анна приехала в город Владивосток три года назад, но это не значит, что она познакомилась с китайским языком только по приезде во Владивосток. В Хабаровске тоже было много китайского, было много китайцев, и среди них были китайские девушки. Да, в Хабаровске у Анны осталась подруга — девушка-китаянка. С этой подругой Анна дружила 2 года, она познакомилась с ней, когда самой Анне было 13 лет. Подруга Анны была мастером восточных единоборств и научила Анну приёмам самообороны, чтобы Анна могла защищать себя. По приезду в город Владивосток Анна часто вспоминала свою китайскую подругу, но делать было нечего — семья следовала за главой, отцом Анны, и, если отца Анны из Хабаровска перевели во Владивосток, нужно было просто привыкнуть к этому городу у моря, к Владивостоку.
Девушка Анна пила чай, ела засахаренные фрукты и наслаждалась игрой китайских актёров. Она так увлеклась спектаклем, что даже забыла о своём спутнике — китайском юноше Ли Вэе. Однако юноша не смотрел на сцену: спектакль был прекрасный, но его более интересовала девушка, которая сидела рядом с ним.
Анна действительно была прекрасна: светлые волосы, почти белые, были заплетены в одну большую длинную косу, а голубые глаза никогда не лгали — эти глаза выражали всё, о чём думала девушка, эти глаза смотрели с доверчивостью на весь окружающий мир.
Ли Вэй любил эту девушку, но ещё ни разу не говорил ей о своей любви. Наш герой боялся спугнуть первое чувство, которое зарождалось в его груди. Он так же надеялся, что Анна питает к нему что-то большее, чем дружбу. Спектакль закончился, впрочем, после небольшого перерыва должен был начаться другой спектакль. Девушка хотела посмотреть и другой спектакль, но Ли Вэй мягко потянул её к выходу. Ему нужно было идти на работу, а оставлять Анну одну здесь он не хотел. Он знал, что Анна находится в своём русском городе, её вряд ли кто-то обидит, однако во время спектакля он поймал взгляд одного богатого китайца, который смотрел оценивающе на русскую девушку. Китаец сидел вместе со слугами на балконе, который был не высоко над сценой. Этот балкон назывался ложей — эта ложа была отделена от других и богато украшена. Так вот, во время просмотра спектакля наш герой несколько раз, а точнее три раза, ловил взгляд этого китайца, направленный на девушку Анну.
Но спектакль, как я уже сказала, закончился, и герой вместе со своей девушкой вышел на улицу. В отличие от русских театров, где во время спектакля двери закрыты, дверь китайского театра во время спектакля была не просто открыта, а распахнута во всю ширь. Анна обратила внимание на это обстоятельство и спросила своего друга Ли Вэя, почему во время спектакля двери остаются открытыми на улицу?
Ли Вэй сказал, что двери китайских театров не всегда остаются открытыми. Дело в том, что-то место, где сейчас расположился переносной театр, было особенным: напротив того места, где стоял временный театр, была кумирня — первая кумирня, которую построили купцы в городе Владивостоке. Для тех, кто не знает, что такое кумирня, я объясню. Кумирня — это буддийский храм, место, где китайцы могут поклониться тому божеству, именем которого названа эта кумирня. Эта кумирня была посвящена богу войны Гуан-ди.
— Ну хорошо, — засмеялась Анна, — про кумирню я всё понимаю, но я так и не поняла, почему двери театра-то остались открыты?
— Прости, — наш герой убрал зелёный листок, упавший на плечо его девушки, — это моя вина, я плохо тебе объяснил. Объясняю ещё раз: мы, китайцы, верим в то, что боги всё видят и слышат, и чтобы порадовать богов, что в город приехал китайский театр, мы держим во время спектакля двери открытыми, чтобы боги, которые живут в нашей кумирне, могли тоже насладиться спектаклем. Ты поняла то, что я объяснил?
— Да, — Анна кивнула, — теперь мне всё понятно. Наверное, мне пора домой, приближается время обеда, скоро на обеденный перерыв придёт мой папа, а он не любит, когда меня нет за общим обеденным столом.
— Хорошо, — Ли Вэй ободряюще улыбнулся девушке, — я провожу тебя домой.
Они шли к дому Анны и говорили обо всём подряд. Анна рассказывала сюжет книги, которую дочитала вчера, рассказала, что было у неё на завтрак, а также ей очень захотелось рассказать о слухах, которые передавали жители города Владивостока.
Наш герой с удовольствием слушал то, что говорила ему его девушка. Иногда он отключался, просто любуясь губами девушки, прекрасным мелодичным голосом Анны, который звучал как песня. Но последняя информация заставила его сосредоточиться. Девушка рассказала о том, что жители города Владивостока боятся китайских бандитов хунхузов, и поэтому по решению губернатора в город прибыл отряд казаков. Наш герой как мог успокоил свою девушку и сказал, что это просто слухи, город Владивосток укреплён слишком хорошо, чтобы на него кто-то напал. Вот так за разговором они и дошли к дому Анны.
Наш герой знал, что отец Анны не одобряет дружбу девушки с китайцем, поэтому юноша проводил девушку к воротам, убедился в том, что она зашла внутрь дома, и тут же отошёл от дома. Ему абсолютно ни к чему были проблемы. К тому же ему действительно пора было уже идти на работу. Давайте я расскажу вам, чем занимался герой во Владивостоке, каким образом он зарабатывал себе на жизнь.
Рабочий день Ли Вэя состоял из трёх частей. Утром и до полудня он работал учеником и помощником у доктора Вонга, обучался китайской медицине и травам. Потом у него был небольшой перерыв — ровно столько времени, чтобы дойти до дома, где жил его дед. С одной стороны дома был магазинчик, где работал дед, с другой стороны было жилое помещение — именно там жил его дед, а вместе с ним его внук, наш герой книги Ли Вэй. Иногда, когда появлялось свободное время, Ли Вей работал как сезонный рабочий: помогал рыбакам сортировать улов рыбы или помогал строить дома. Город Владивосток рос, и услуги строителей ценились очень высоко.
Чем же он занимался в лавке деда, спросите вы? Ли Вей помогал деду продавать чай, шёлк, традиционные китайские лекарства. Я думаю, вы уже получили достаточно информации о нашем главном герое и героине, пришла пора переходить к действию.
То утро не предвещало ничего плохого. Господин Вонг заранее сообщил своему ученику, что несколько дней его врачебный кабинет будет закрыт по той причине, что господину Вонгу нужно вернуться ненадолго домой, в Китай. Наш герой понял, что у него образовалось немного свободного времени. Как вы понимаете, он не собирался отдыхать, наоборот, то время, которое у него освободилось, он решил использовать во благо, он стал думать о том, где бы ещё найти работу пока есть свободное время. Работа нашлась: его друг китаец-рыбак попросил помочь отнести несколько ящиков рыбы на центральный рынок. Рынок был в центре города, на улице Светланской. Собственно говоря, рынков было два в то время в городе Владивостоке: один рынок находился прямо на берегу моря, второй же рынок был в центре города, как я уже говорила, на улице Светланской.
Анна была любопытной девушкой. Узнав, что её друг господин Ли Вэй утром будет работать на рынке в центре города, она сообщила своему другу, что вместе со служанкой тоже придёт на этот рынок. Ли Вэй пытался отговорить подругу, он считал, что девушке из хорошей семьи не место на рынке, где может произойти всякое. Однако Анна засмеялась и сказала, что никогда не была на этом рынке, и раз её друг будет там, то ей ничего не будет угрожать.
Однако произошло вот что, Ли Вэй помог другу принести несколько ящиков с рыбой и даже согласился побыть какое-то время продавцом рыбы, пока его друг будет занят тем, что отправится за очередными ящиками рыбы. Всё было нормально. Ли Вэй продавал рыбу, вокруг был огромный рынок, где продавали свою продукцию китайцы и корейцы. Наш герой знал, что Анна тоже здесь, на рынке — полчаса назад она подошла и поздоровалась с ним. Рядом с Анной действительно была служанка, и хоть было очень тревожно, что две девушки без охраны по рынку ходят одни, он не стал ничего говорить Анне, чтобы не показаться ей занудой.
Катастрофа произошла через полтора часа после того, как наш герой начал работать продавцом на рынке. Послышался какой-то шум, бренчание оружия, громкие голоса — на рынок пришли казаки, которые с недавнего времени патрулировали город Владивосток. Однако это абсолютно не напрягло нашего героя, ему было нечего бояться. Но опасность была совсем рядом: к рыбным рядам, где торговал Ли Вэй, подошли два человека — это были казаки. Один из казаков был в плохом настроении. Весь вчерашний день он провёл в трактире, выпил много спиртного, в результате этого его голова сейчас трещала и болела. Казак был раздражён — ему хотелось сейчас спать, но он был вынужден патрулировать рынок.
В этот момент к рыбным рядам, где Ли Вэй аккуратно раскладывал свежую сёмгу, подошёл коренастый казак лет сорока. Чуб седеющих волос выбивался из-под кубанки, шинель расстёгнута, на поясе — шашка и нагайка. Лицо красное, глаза налиты кровью — явный вчерашний запой в трактире "Золотой рог".
"Эй, китаец! Сёмужки дамской дай, полфунта," — прохрипел казак, тяжело опираясь локтем на прилавок.
Ли Вэй вежливо поклонился, привычным движением взял весы с медными гирьками. "Русский офицер покупает — хорошо. Платит — ещё лучше," — подумал он, ловко отрезая кусок серебристой рыбы. Тонкие пальцы работали быстро: сёмга легла на весы, гирька 200 золотников встала ровно, напротив.
"Два рубля десять копеек, господин казак," — Ли Вэй аккуратно завернул рыбу в газету, протянул покупателю.
Казак лениво взял свёрток, повертел в руках, понюхал. Затем вдруг швырнул рыбу обратно на прилавок:
"Чё такую цены загнул, китаец? За рыбью падаль! Да я за такие деньги тёлку целую куплю!"
Ли Вэй замер. Вежливо, но твёрдо объяснил: "Цены общие, квитанция вчера оплачена. Господин рыбак сказал — два рубля."
"Квитанция ему!" — казак вдруг схватил Ли Вэя за воротник куртки, рванул к себе через прилавок. "А ну, давай сюда всю рыбу! За покой твоего китайского бога! Иначе щас в каталажку пойдёшь — за спекуляцию и неповиновение!"
Лицо казака оказалось в трёх вершках от лица юноши. От него несло перегаром и луком. Ли Вэй инстинктивно сжал медальон Гуан-ди под рубашкой — "Дедушка говорил: не сопротивляйся силе, но и не сдавайся без боя".
"Эй, Семеныч! Тут китаец буянит!" — заорал казак, повернув голову к патрулю.
Второй казак — молодой, лет двадцати пяти, с рыжими усищами — протолкался через толпу зевак. "Чё орёшь-то? А, это... рыбацкий. Похоже, без документов. Пакуют их щас всех."
Рынок замер. Торговки шушукались, корейцы прятали товар под прилавки. Ли Вэй понимал: сейчас потащат в полицию. Китаец без документов — месяц в карцере минимум. Деньги деда на взятку уйдут.
И тут сквозь гул толпы пробился звонкий девичий голос:
"Отпустите его немедленно! Это мой домашний слуга!"
Все головы повернулись к голосу. К прилавку стремительно шла Анна — светлая коса хлещет по спине, голубые глаза горят. За ней семенила перепуганная служанка с корзинкой. Анна уже собиралась домой, но шум услышала за два ряда от рыбного.
"Ли Вэй, я же сказала тебе не ждать!" — театрально возмутилась она, становясь между казаком и юношей. "Папенька просил рыбы к обеду, а ты опять с покупателями споришь!"
Казак Семеныч разинул рот. "Дочка-то... благородная. Платье парижское, перчатки..."
"Простите, барышня... это ваш?" — он ослабил хватку.
"Конечно, мой! Заменил нашего рыбака на пол часика, пока тот за льдом ходил. Папенька — Михаил Петрович Михайлов, портовый чиновник. Знаете, такого?"
Михайлов. Фамилия ударила казака как пощёчина. Портовый отдел — те ещё волки. Начальник Михайлов на прошлой неделе двоих казаков на разводе отчитал за пьянство.
Молодой казак деликатно кашлянул: "Семеныч, в общем... рыбный ряд. Не наше дело. Пошли, Михалыч ждать будет."
Семеныч сплюнул в пыль, буркнул: "Ладно, манза, живите пока. Рыбу — барышне в подарок." И, развернувшись, потащил напарника прочь.
Толпа загудела. Торговки заулыбались: "Вот это барышня! Казака на место поставила!"
Анна повернулась к Ли Вэю, шепнула: "Спина цела? Не больно?"
Ли Вэй коснулся медальона под рубашкой и прошептал. "Гуан-ди помог. И ты помогла."
"Больше никогда не спорь с ними. Возьми," — она сунула ему два рубля. "За рыбу. Отдашь другу."
Ли Вэй хотел отказаться, но увидел в её глазах тревогу. Взял монеты, кивнул: "Спасибо, Анна. Я запомню этот долг."
Анна улыбнулась, взяла свёрток с рыбой: "До завтра. И без казаков!"
Она ушла, покачивая корзинкой. Ли Вэй смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце бьётся чаще обычного. "Домашний слуга, я, значит. Но спасла, как принцесса."
На следующий день произошло опять нечто неприятное. Дедушка сообщил внуку, что русские власти города распорядились донести до китайского населения, что кумирня должна быть снесена. Китайские купцы были в недоумении: они не могли понять, кому могла помешать кумирня? Первая кумирня Гуан-ди на Светланской, построенная в 1880 году, была святыней для всех китайцев Владивостока. Купцы жертвовали по 100 рублей с прибыли, дым от курильниц её видел весь рынок.
Выбрали самых уважаемых купцов, и было решено организовать встречу между купцами и главой города. Однако глава города распорядился выбрать из купцов самого уважаемого — именно он будет агентом и именно он должен будет впоследствии, после разговора с главой города, донести решение русских властей до китайских купцов. Выбор пал на дедушку нашего героя Ли Вэя. Деда уважали все, даже китайские бандиты хунхузы.
Дедушка хотел отказаться от такого высокого назначения, мотивируя тем, что он уже стар, но китайское собрание приняло решение, и решение было отменить нельзя.
Конечно, дедушка пошёл не один — его сопровождала группа китайцев, среди которых был, конечно, и внук Ли Вэй, а также к этой группе был приставлен переводчик. Однако, когда пришло время деду и переводчику войти в кабинет, где находились представители главы города, дедушка сказал, что он никуда не пойдёт, если рядом с ним не будет идти его внук. Китайские сопровождающие посовещались, и вскоре дедушке было разрешено взять с собой Ли Вэя.
Разговор был достаточно коротким. До китайцев донесли информацию, что кумирня будет снесена по той причине, что в городе до сих пор ещё не построен православный русский храм на каменной основе. Как альтернатива китайским купцам было предложено снести эту первую кумирню и построить другую. Предложили построить кумирню не очень далеко от первой, в том месте, где растёт высокая трава — это место так и называлось Фельдшерский покос.
На первый взгляд, у китайцев не было выбора — документ, который им вручили, был подписан главой города. Но дедушка всё-таки решил попробовать поменять ситуацию. Он встал и попросил переводчика точно перевести его слова. Дедушка попытался объяснить представителям города, что место, где находится кумирня, становится священным: не только стены кумирни, но и земля, которая находится под полом кумирни, становится священной и магической. Есть способ перенести свет и магию, которая скопилась в воздухе за годы работы кумирни, в другое место, но для этого нужно будет вызвать во Владивосток определённого человека. И только после ритуала, который проведёт этот человек, можно будет переносить кумирню на другое место.
Представители главы города сказали, что похлопочут о том, чтобы кумирню не сносили в ближайшие дни, но поинтересовались в свою очередь, сколько времени понадобится представителю китайского купечества, чтобы вызвать во Владивосток того человека, о котором идёт речь. Дедушка сказал, что на решение и согласование уйдёт каких-то полгода, но это в том случае, если за нужным человеком поедет тот, кто не посвящён в тайну. Если же русские власти разрешат отправить гонцом посвящённого человека, то проблему переноса кумирни можно уложить в три месяца.
Чтобы не продолжать дальше мой рассказ о том, что происходило в том кабинете, я расскажу вам, чем закончился разговор. Было решено отправить туда, где живёт человек, способный помочь в этой проблеме переноса света, внука дедушки — Ли Вэя. Ли Вэй знал хорошо русский язык и китайский язык и был посвящён в тайны переноса. Русские власти, узнав о том, что время переноса кумирни можно сократить с полугода до трёх месяцев, были согласны на всё. Дедушке пообещали, что за нужным человеком отправят именно его внука, раз дедушка так хочет.
Однако дедушка сказал, что его внук приехал только недавно и у него ещё нет документов, разрешающих проживать во Владивостоке. Представитель главы города сначала нахмурился, но потом, подумав, сказал, что документ оформят внуку дедушки в ближайшую неделю.
Неделя пролетела быстро. Когда у Ли Вэя оказался документ, удостоверяющий его личность, пришло время покупать билет на пароход. Перед тем как уехать, Ли Вэй решил встретиться с Анной. Она знала обо всём, что происходит в китайской общине, но не знала, что Ли Вэю удалось купить билет на пароход, который уходит завтра.
Ли Вэй должен был встретиться с Анной в Адмиральском сквере в центре города. Он издалека увидел голубое платье девушки и поднял руку с билетом, чтобы помахать Анне, однако билет вдруг выскользнул из пальцев и упал. Наклонившись, чтобы поднять билет, Ли Вэй увидел, что к Анне подошли два китайца и что-то говорят, а потом один из китайцев схватил Анну за руку и с силой потянул за собой. Ли Вэй машинально поднял билет, хотел кинуться на помощь к Анне, но вдруг почувствовал, что какая-то сила вдруг оторвала его от земли города Владивостока.
Перенос во времени
Ли Вэй очнулся дома, и система (zh;ngn;ng ji;j; — умный дом) почти сразу почувствовала в своём хозяине что-то странное, непонятное, не похожее ни на усталость после работы, ни на обычное недомогание. Она уже три раза, через равные промежутки времени, спрашивала Ли Вэя, не нужно ли вызвать врача или скорую помощь, но Ли Вэй молчал. Перенос в настоящее был слишком стремительным и слишком тяжёлым: какое-то время он не мог говорить и даже забыл собственное имя. Всё, что он сейчас мог, — добраться до постели и лечь. Ни о каких повседневных делах, вроде умыться, поесть или хотя бы подняться на ноги, речи не было. Система умный дом снова задала свой вопрос и, не получив ответа, сообщила хозяину, что, если он не отреагирует в течение минуты, будет нажата красная кнопка, после которой в квартиру должны будут прибыть спасатели. Нашему герою было плохо не только физически, но и эмоционально, однако встреча со спасателями совсем не входила в его планы. Откашлявшись, он проговорил:
— Я в порядке. Мне не нужны спасатели.
В комнате повисла тишина, впрочем, ненадолго. Не прошло и двух минут, как система (zh;ngn;ng ji;j; — умный дом) снова подала голос:
— Господин Ли Вэй, ваш пульс учащён, и ещё несколько показателей в вашем организме далеки от нормы. Вам нужно немедленно обратиться к врачу, иначе...
Ли Вэй понял, что система умного дома сегодня его не оставит в покое. Ему нужно было обдумать всё, что с ним произошло, а механический голос — женский голос, который он сам выбрал, когда вселялся в этот дом, — не давал ему сосредоточиться ни на секунду. Наконец, пересилив себя, он с трудом проговорил:
— Не нужно так волноваться, с моим здоровьем всё в порядке. Докажу тебе это: сейчас оденусь и выйду на улицу.
— Хорошо, господин Ли Вэй, — ответила система умный дом. — Я рада, что у вас всё в порядке. Когда вы выйдете из дома, я хотела бы попросить вас надеть смарт-часы. Они помогут мне оставаться с вами на связи и следить за вашим здоровьем.
Ли Вэй молча сгреб часы, положил их в карман, после чего шагом, почти бегом, вышел из квартиры. Ему нужно было время, тишина и воздух, чтобы понять, где он оказался, что случилось с Анной и есть ли у него хоть какая-то возможность вернуться в тот самый миг, из которого его перенесло. Но никто не спешил отвечать на вопросы, которые он сам себе задавал. Всё было спокойно и прекрасно. Наступал вечер. На площади рядом с парком, где сидел наш герой, играли дети, взрослые занимались на тренажёрах, а старички и старушки уже вышли на свои вечерние танцы. Парк был частью нового, аккуратного и очень удобного (zh;hu; sh;q; — умный поселок), где всё было устроено так, чтобы человеку не приходилось ни о чём лишний раз беспокоиться: ровные дорожки, мягкий свет фонарей, камеры наблюдения на углах, электронные табло у входов и тихие дворики, в которых дома стояли так, будто их специально выстроили в едином ритме.
Сам дом Ли Вэя тоже выглядел необычно. Это был не просто современный дом, а настоящий китайский интерьер в новом исполнении: тёплые деревянные панели, лаконичные ширмы в духе старинных домов, узкие резные решётки на окнах, светлые стены, красновато-коричневая мебель с плавными углами и низким силуэтом, круглый столик у окна, на котором всегда стояла чайная чашка, и настенная каллиграфия, которую Ли Вэй когда-то повесил сам. В углу комнаты стоял небольшой алтарный столик с чашей для благовоний, рядом — тёмная лакированная полка, на которой лежали книги, амулеты и несколько вещей, привезённых ещё из старого китайского дома. В такой комнате даже тишина звучала по-особенному: мягко, глубоко, будто стены помнили чужие разговоры и хранили их в себе.
Отдышавшись, Ли Вэй дотронулся до горла. Когда он разговаривал с системой умный дом, он сначала даже не узнал свой голос: связки выдавали только шёпот и скрип. Проговорив в пространство несколько слов, он убедился, что голос пока к нему не вернулся. В кармане настойчиво сигналили часы, намекая, что хозяину пора бы их надеть. Телефон тоже надрывался, прямым текстом выкрикивая сообщения, что часы теперь не сопряжены с телефоном, а это неправильно, и, если хозяин в ближайшее время... Но Ли Вэю надоело, что механический разум пытается ему диктовать, как жить дальше, и он просто выключил и часы, и телефон. Как выключить систему (zh;n;ng ji;j; — умный дом), он не знал: она работала ещё до того, как он вселился в этот дом.
Домой возвращаться не хотелось совершенно, поэтому Ли Вэй, несмотря на то что уже был вечер, поймал такси и поехал туда, где его всегда ждали, — домой, в тот дом, где он родился и жил до того момента, как закончил школу и поступил в университет. Мать, конечно, обрадовалась его визиту, но удивилась, что он приехал так поздно, и даже начала волноваться, спрашивая, не случилось ли чего. Ли Вэй сказал, что заболел, что ему трудно говорить, поэтому попросил просто оставить его отдохнуть в своей комнате, чтобы никто не тревожил его вопросами. И вот, наконец, это случилось: Ли Вэй остался один в тишине, и у него появилась возможность подумать о том, что с ним произошло.
Ли Вэй хотел позвонить русскому другу, который часто присылал туристов, чтобы Ли Вей провёл им экскурсию. Наш герой уже совсем вытащил телефон из кармана, но так и не включил его. Если бы он позвонил русскому другу, пришлось бы начать разговор с пустяков, то есть говорить ни о чём, а сейчас ему это было противопоказано: горло у Ли Вэя ещё не позволяло говорить, как следует. Но его очень интересовал один вопрос: была ли среди туристов, присутствовавших на празднике, Анна, и если да, то почему она не подошла к нему после праздника. Впрочем, все эти вопросы Ли Вэй мог задать русскому другу не только по телефону. В WeChat можно было не только звонить, но и переписываться. Он ещё раз вытащил телефон, даже включил его, но сил ни на звонок, ни на разговор уже не было. Рука опустилась, телефон упал на пол, а Ли Вэй почувствовал, как сон затягивает его в свою воронку.
Сквозь сон он слышал звонок, чувствовал, что в комнате он не один, что кто-то ответил по его телефону, кто-то пытался его разбудить, но сам он всё глубже и глубже проваливался в сон. Потом до него донёсся высокий, нежный голос Анны. Девушка что-то напевала, затем перестала и, повернувшись к кому-то, сказала:
— Да, он уплыл на пароходе.
Ли Вэй пытался пробиться сквозь волны сна к своей любимой, рвался к ней, плыл и кричал:
— Анна, я здесь, я не уплыл на пароходе!
Нашему герою показалось даже, что Анна его услышала: во всяком случае, она повернула голову в его сторону. Но в этот момент что-то произошло.

Я хочу рассказать правду
Ли Вэй замер, сердце колотилось в ритме барабанов. Девушка из толпы смотрела прямо на него — те же глаза, что во сне, тот же платок, что в видении. Анна. Она окликнула его тонким голосом сквозь рёв "Цзы лин! Цзы лин!" ("Давай, дракон! Давай, дракон!"), махнула рукой.
Он рванулся к ней, расталкивая зрителей, но вдруг вспомнил: он — одно из 20 звеньев дракона (лун дэн дуй — звено дракона), шестой слева. Толпа надвинулась, голова дракона дёрнулась назад, товарищи зашипели: "Вэй-цзы, не роняй хвост!" Руки вцепились в бамбуковый каркас, ноги сами пошли в такт гу-гу-гу (барабаны).
Фестиваль кончился через час. Фейерверки яньхуа осыпали небо золотом Гуаньди, львы замерли, дракон свернулся у деревенского храма. Ли Вэй вырвался из толпы, протискиваясь через лапшу лямянь и продавцов яньдоу. Оглядел площадь Яньцзинцунь — Анны нет. Ни в красном платье, ни в платке. Только билет 1888 года тёплый в кулаке, бумага пахнет типографской краской и морем.
Развернул его дрожащими пальцами. Иероглифы "Хайшэньвэй—Владивосток" и цена "2 коп." поплыли, как дым от курильницы сянлу.
Разрыв.
Яньцзинцунь исчез. Ли Вэй стоял в ли дун ситай (переносной театр) — шатре из красного шёлка хун ша на деревянном помосте му тай, разбитом напротив первого храма Гуаньди (Владивосток, Светланская/Посьетская, 1888). Почему напротив? Чтоб Воин-святой Гуань-ди и боги с курильницами наслаждались игрой. Контраст поражал: снаружи — грязные улочки приморского города с запахом рыбы и угля, повозки на ухабах, редкие фонари в тумане; внутри шатра — яркий свет масляных ламп, густой дым благовоний, восторженный гул смешанной публики: русские офицеры в шинелях, китайские купцы в халатах, местные жители с трубками. Это был оазис древнего Китая посреди чужой эпохи и страны, где цзацзюй-опера переносила в мир героев прошлого.
Толпа горожан — купцы в косматках мао цзы, офицеры в мундирах, китайцы с опиумными трубками яньпан — гудела перед сценой. Актёры цзацзюй пели о подвигах Юэ Фэя, сюэцы выводила трели под эрсянь.
Ли Вэй сидел за низким гунму, напротив — Анна. 20 лет, русые косы под платком, глаза цвета балтики. Перед ними чай в Цзиндэчжэньской посуде, цзычжун, фулин, лунъянь.
Она улыбнулась:
— Вы опоздали на сюэцы, ли Вэй-сян. Гуаньди уже смотрел.
Он не успел спросить: "Ны чжэньмэ чжидао во дэ миньцзы?" ("Откуда ты знаешь моё имя?") — медальон под рубашкой снова обжёг...
Ли Вэй не сразу осознал: он был в настоящем, в прекрасном настоящем парка в Яньцзинцунь, где воздух пропитан ароматом цветущих магнолий и жареных каштанов, зелёные аллеи парка усыпаны лепестками, семьи на пикниках под сакурами, дети запускают воздушных змеев в форме драконов, а на центральной площадке гремит фестиваль с танцами львиных голов и ритмичными барабанами. Но в этом прекрасном настоящем рядом не было той, кого он так любил — его девушки Анны. Думая о случившемся, он вдруг вспомнил лицо другой девушки, которое мелькнуло в толпе, когда Ли Вэй был участником праздника. Эту девушку тоже звали Анной, но эта девушка была женой его лучшего русского друга. Во время редких встреч, когда его русский друг приезжал на экскурсию, его жена Анна чаще всего молчала, иногда она улыбалась, когда взгляды встречались, но чаще всего, так как жена его друга не говорила по-китайски, она молчала. Тем удивительнее было то, что Анна, жена его друга, оказалась одна на празднике среди толпы. Скорее всего, конечно, это было совпадение, но всё же согласитесь, что это совпадение было странным.
Ну даже если бы Ли Вэй нашёл сходство между Анной из прошлого и той Анной, которая является женой его друга, чтобы это изменило? На земле есть много людей, похожих друг на друга. Настало утро, и вдруг Ли Вэй понял, что всё это произошло из-за того, что он купил медальон Гуаньди у старого учителя.
А ещё, вдумавшись, Ли Вэй понял, что тот старый торговец антиквариатом был удивительно похож на его дедушку из прошлого. И наконец Ли Вэй понял: все дороги ведут в Пекин. Чтобы понять смысл произошедшего, нужно было вернуться в город Пекин, на улицу антиквариата, и найти того старого учителя, который продал ему медальон Гуаньди. Нужно было возвращаться домой. Поблагодарив мать, Ли Вэй отправился домой. Перед тем как зайти домой, мужчина постарался насколько мог успокоиться и застегнул фитнес-часы на запястье. Войдя в дом, он с опаской оглянулся, но, вероятно, со здоровьем сейчас у него всё было в порядке, потому что голос умного дома молчал. Вскоре Ли Вэй уже был на пути в Пекин.
Он вышел на нужной ему станции метро и прямо оттуда поднялся к рынку. Антикварный рынок Пекина кипел жизнью: узкие улочки забиты рядами лавок под навесами, воздух густой от запахов пыли веков, ладана и жареного мяса с уличных грилей; столы ломятся от нефритовых статуэток, древних монет, потрёпанных свитков каллиграфии, бронзовых курильниц и загадочных амулетов — всё это в хаотичном нагромождении, где барышники в потрёпанных куртках выкрикивают цены, туристы торгуются на ломаном китайском, а в тени — редкие настоящие реликвии из эпох Мин и Цин. Ничего не изменилось, ещё бы, ведь с последнего визита сюда прошло лишь несколько дней. Все были на месте. Шум разговоров, толпы людей, музыка, голоса торгующихся продавцов и покупателей — всё это создавало определённую атмосферу рынка. Впрочем, Ли Вэй никого не видел и не слышал, он шёл туда, где недавно купил медальон Гуаньди. Однако его постигло разочарование. Старого продавца антиквариата у ворот не было. Ли Вэй хотел расспросить продавцов антиквариата, которые торговали прямо на улице, о старом антикваре, но павильоны уличных продавцов были далековато от ворот, и всё же Ли Вэй решил задать вопрос о старом продавце. Словоохотливая женщина-продавец была готова ответить на все вопросы Ли Вэя, но на вопрос, куда делся старый антиквар, у неё ответа не было. Ответа не было, потому что женщина была уверена, что около ворот никто недавно антиквариат не продавал. Это было запрещено. Торговать на этом рынке можно было на улице только в строго отведённых местах. Ли Вэй попытался возразить, он сказал женщине, что буквально несколько дней назад он купил у старого торговца антиквариатом занятную вещичку. Однако продавец настаивала на своём: прошли те времена, когда антиквариат можно было продавать, постелив газетку на асфальте. Конечно, женщина была права, потому что, оглянувшись, Ли Вэй увидел то, на что не обратил внимания в прошлый раз. Территорию огромного рынка антиквариата окружали по периметру множество камер, более того, через определённые промежутки времени на улицу из помещения рынка выходили ребята в форме, которые патрулировали эту территорию.
Время шло, а Ли Вэй так и не приблизился к разгадке амулета.
Можно было остаться ещё на денёк в Пекине, а можно было вернуться сразу домой. Ли Вэй шёл куда глаза глядят и вышел в парк. В парке проходил какой-то праздник: широкие газоны с фонтанами, окружённые ивами и пагодами, полны смеющихся семей; звучала громкая музыка, кричал ведущий в микрофон, а потом началось представление театральной труппы. Сюжет представления был Ли Вэю знаком, и он решил не смотреть спектакль. «Он уже совсем собрался выйти из парка, как вдруг услышал голос: «Мне не нравится сегодня вкус чая», — сказал голос, — я не буду его пить. А ты?" Ли Вэй повернулся к говорившему и вдруг почувствовал головокружение и тошноту.
Тошнота скоро прошла. Ли Вэй поднял голову. Как вы помните, он хотел покинуть парк из-за того, что узнал сюжет театрального представления, но оказалось, что он снова в театре. Только театр этот был в другом городе и в другой стране. И даже в другом веке. Впрочем, всё это было неважно, потому что рядом с юношей сидела Анна и жаловалась на вкус чая, который слишком круто заварили, и поэтому чай казался горьким. Как ни в чём не бывало, девушка проговорила: "Ну, рассказывай дальше, сейчас перерыв, а потом после перерыва будет второе представление. Мне не терпится узнать, какие слова ты говорил тому человеку, чтобы убедить его приехать?"
— Я никуда не ездил, — смущённо улыбнулся Ли Вэй, — понимаешь, тут произошла такая история...
— Я поняла, — Анна хлопнула в ладоши, — ты не хочешь раскрывать интригу? Ты хочешь рассказать мне всё позже, когда спектакль закончится?
— Нет, дело не в этом, — юноша замялся, — понимаешь, я был не там, где ты думаешь, это гораздо дальше...
— Да-да, ты уже говорил, что нужный тебе человек жил совсем в другом стойбище, и тебе пришлось долго добираться по тайге. Удивительно, откуда у тебя этот талант ориентироваться в совершенно незнакомой тебе местности? Ведь ты уже не первый раз по просьбе дедушки отправляешься в такие странные места.
— Анна, — юноша сжал руку девушки, — я хочу рассказать тебе правду, может быть, после этого ты возненавидишь меня, но я не могу держать эту тайну в себе.
— Хорошо, — девушка подалась всем телом туда, где начинался новый спектакль китайской театральной труппы, — я выслушаю тебя с удовольствием, но только давай посмотрим спектакль.
Человек из стойбища
Как я уже говорила, Анна обожала спектакли. Она любила театр во всех его проявлениях: комедии, драмы, музыкальные постановки — ей нравилось абсолютно всё. Для девушки, которая знала китайский язык так же хорошо, как и русский, не имело значения, с русскими или китайскими актёрами проходить сегодня на спектакль. Впрочем, с небольшой поправкой: она предпочитала китайские спектакли русским, потому что там можно было уютно устроиться за низким столиком во время просмотра, лакомиться сушёными фруктами — мандариновыми дольками, курагой и сладкими ломтиками папайи — и потягивать ароматный китайский чай с лёгким привкусом жасмина. Актёры в ярких масках добавляли магии: красная маска с чёрными узорами означала мудрого и добродетельного героя, чёрная с белыми штрихами — коварного злодея, золотистая с перьями — могущественного генерала, а зелёная с роговыми наростами — грозного демона или бога. Спектакль, который они смотрели в тот день, рассказывал о легендарном полководце, сражающемся с ордой монголов: герой в красной маске клянётся защитить деревню, предаёт злодей в чёрной маске в засаде, а в финале побеждает демона-завоевателя, спасая императорский трон под звуки барабанов и флейт. После того как Анна узнала, что двери театра должны оставаться открытыми, чтобы боги из кумирни тоже могли насладиться представлением, она очень строго следила, чтобы никто, не знающий этого правила, не захлопнул за собой дверь.
Как я уже говорила, Анна не посещала гимназию, но это не значит, что ей не нужно было учиться. Учителя приходили к ней прямо домой. Вся неделя у Анны была расписана по часам и минутам, суббота отводилась дню, когда француженка-гувернантка занималась с ней французским языком. Абсолютно свободным днём у Анны был только воскресенье. Она ждала воскресенья, чтобы посмотреть, как можно больше спектаклей. Ну и, конечно, что тут лукавить, она всегда ждала воскресенья, чтобы увидеться с Ли Веем.
Сегодня был именно тот день — воскресенье. Увлёкшись спектаклем, она не сразу заметила, что с её молодым человеком что-то не так. Ли Вей был сегодня грустным. Анна предположила, что грусть, которую она прочитала в глазах юноши, возникла по той причине, что кумирню должны были снести. Для тех, кто подзабыл, я напомню историю первой кумирни. Начну издалека. После того как Владивосток стал превращаться в настоящий город, была построена христианская деревянная церковь. В город приезжали всё больше и больше китайцев, и через несколько лет для них решили возвести кумирню — небольшой буддийский храм. По согласованию с русскими властями кумирня была построена прямо в центре Владивостока, на пересечении улиц Светланской и Посьетской, в том месте, где улица Посьетская только начинает круто подниматься вверх. Кумирня была посвящена богу войны Гуань-ди. Город рос и развивался, но здание кумирни никому не мешало. Прежде чем заложить кумирню, китайские купцы долго совещались со специальным человеком о том, где именно она должна быть расположена по законам Фэн-шуй. Когда кумирня была построена, задумка оказалась верной: атмосфера в храме всегда оставалась благоприятной, люди, приходившие помолиться богу войны Гуаньди, выходили довольными и просветлёнными.
И вот через несколько лет после того, как кумирня была построена и к ней не зарастала народная тропа, грянул гром. Власти города объявили китайской общине, что кумирня должна быть разобрана и перенесена в другое место. На резонный вопрос «почему?» последовал ответ: потому что в городе Владивостоке ещё нет христианского храма на каменной основе. Как вы понимаете, представители китайской общины пытались возражать, но это ни к чему не привело. Единственного они добились — временной отсрочки. Отсрочка была нужна, чтобы в город Владивосток прибыл человек, обладающий особыми полномочиями. Этот человек жил в стойбище в тайге. Точного названия стойбища я вам не скажу, потому что сейчас оно называется по-другому. Специальный человек был нужен, чтобы перенести землю, которая стала святой за тот период, пока на этом месте стояла кумирня. Землю нужно было не просто взять, а провести особый магический ритуал; лишь после того, как ритуал был бы произведён, можно было заняться закладкой второй кумирни. Специальный человек должен был положить землю, которую взял на месте первой кумирни, на то место, где было запланировано возведение второй. Тот участок, который выделили для второй кумирни, должен был быть освящён ещё до начала строительства, и земля с места первой кумирни становилась той частью освящения.
Слушая высокий голос Анны, Ли Вой понял, что за тот период, когда он отсутствовал, возвращаясь в настоящее, в город прибыл специальный человек, за которым Ли Вой должен был отправиться в стойбище. Стойбище было далеко, и предполагалось, что Ли Вой отправится на корабле, высадится в районе города Хабаровска, а оттуда начнёт долгий и трудный путь. Сначала ему предстояло нанять проводника — старого нанайца с острым взглядом и потрёпанными шкурами на плечах, который знал тайгу как свои пять пальцев. Они двинулись вверх по Амуру на бате — узкой лодке с веслами, борясь с сильным течением и внезапными порогами, где вода ревела, как разъярённый зверь, а камни норовили разорвать судно на куски. Ночью разбивали лагерь на берегу, разводя костёр из сырых веток, чтобы отпугнуть комаров размером с ноготь и волков, чьи глаза светились в темноте. От Хабаровска путь занял три дня по реке, полной мелей и внезапных туманов, когда видимость падала до нескольких метров, и приходилось ориентироваться по звёздам или эху криков птиц. Высадившись, они углубились в тайгу пешком: тропа вилась между вековыми кедрами и лиственницами, усыпанными мхом, через болота, где ноги проваливались по колено в чёрную жижу, и густые заросли крапивы, жалящей кожу как тысячи игл. Дождь лил не переставая, превращая путь в сплошное мучение — рюкзак с ритуальными предметами отяжелел вдвое, а проводник бормотал молитвы духам леса, чтобы те не навели на них медведя или не заплутали в обманчивых петлях оврагов. Иногда приходилось переправляться через бурные ручьи по поваленным стволам, скользким от воды и лишайников, рискуя сорваться в ледяную бездну. Еда была скудной — сушёная рыба, лепёшки из муки и редкие ягоды, а по ночам они спали в шалашах из веток, слушая вой ветра и далёкий рёв оленей. Стойбище открылось только на седьмой день: десяток юрт у подножия сопки, окружённых тотемами из резного дерева, где шаман — седой старец с бубном и амулетами из оленьих рогов — наконец согласился на ритуал после долгих уговоров и даров.
Как вы понимаете, Ли Вой не мог вспомнить, как добирался, да что там — как уговаривал этого человека, потому что на самом деле в это время он перенёсся в настоящее время. Но Анна этого, конечно, не знала. Ли Вэю было даже страшно думать, кто был тот человек, который всё-таки выполнил миссию. Анна опять захлопала в ладоши, Ли Вой посмотрел на любимую девушку и вздохнул. Он никак не мог понять то, что произошло, и не мог подобрать таких слов, чтобы Анна поверила ему.
Перенос Анны
Спектакль подходил к концу. Однако, несмотря на то что китайцы, которые обслуживали зал, уже начали собирать чайники и тарелки, Ли Вэй по-прежнему сидел на месте и медлил. Анна, увидев замешательство Ли Вэя, удивлённо повернула голову. Это был последний спектакль на сегодня, и Анна не понимала, почему Ли Вэй не поднимается с места. Это было странно и необычно: обычно Ли Вэй первым поднимался с места, чтобы подать руку Анне. Сегодня же...
— Что происходит? — девушка нахмурилась. — И всё-таки, чем ты так огорчён?
— Анна, — Ли Вэй нащупал одной рукой медальон для храбрости, а другой рукой взял руку Анны. — Я сейчас расскажу тебе всё. — Ли Вэй попытался заглянуть в глаза девушки, но опять почувствовал тошноту. Синие глаза Анны втянули его в себя, и в следующий момент он услышал истошный крик.
— Что ты со мной сделал? — это кричала Анна.
В тот миг мир словно распался на тысячи осколков. Ли Вэй почувствовал, как его тело теряет вес, а потом становится тяжёлым, будто свинцовым. Казалось, его растягивают сквозь узкую трубу, полную едкого тумана. В ушах звенело, перед глазами мелькали цветовые вспышки — синий, золотой, красный — и все звуки превратились в оглушительный грохот. Время исчезло: не было ни вчера, ни завтра, только размытая бесконечность. Он испытывал страх и одновременно облегчение — страх потери, но облегчение от того, что трансформация завершается. Воздух становился то ледяным, то обжигающе горячим. Казалось, будто он падает с огромной высоты, а в конце маршрута его схватили чьи-то невидимые руки и резко вернули в реальность.
Какое-то время Ли Вэй сидел с закрытыми глазами. Он предполагал, что этот перенос завершился катастрофой, но не хотел верить в это, поэтому сидел, сжав глаза. Однако женский голос не унимался:
— Ли Вэй, да открой же глаза, объясни мне хоть что-нибудь!
Делать было нечего, Ли Вэй открыл глаза. Его левая рука по-прежнему лежала на медальоне, а правой рукой он держался за тонкое запястье Анны. Ведущий кричал в микрофон, гремела музыка из колонок, отдыхающие — родители вместе с детьми — дружно хлопали в ладоши. Когда юноша перевёл глаза на Анну, то увидел, что в глазах девушки плещется ужас. По-другому быть и не могло. Вспомнив свой первый перенос, Ли Вэй вспомнил также и свои ощущения.
— Что это? — Анна всхлипнула. — Где мы?? Да не молчи ты ради Бога! — голос девушки поднялся до опасных высот.
— Мы, мы... — Ли Вэй всё ещё пытался отдышаться, но тошнота не давала ему это сделать. — Мы... на спектакле.
Ли Вей обвёл глазами парк.
— Аннушка, успокойся, — он снова взял Анну за руку. — Это как раз то, что я хотел тебе рассказать, но не решался.
— Где мы? — прошептала Анна.
— Мы, мы... — Ли Вэй набрал в лёгкие побольше воздуха. — Мы в будущем! Это город Пекин, мы в парке, а на сцене происходит то, что ты так любишь: там идёт спектакль.
— Зачем ты так со мной? — Анна расплакалась. — Я думала, что я для тебя ...- Анна заплакала ещё сильнее
— Прости меня, я сделал это не специально. Дай мне возможность всё рассказать, и ты поймёшь.
Однако сразу всё рассказать не получилось: внезапно Анне стало плохо. К счастью, рядом был питьевой фонтан, и Ли Вэй, вытащив платок из кармана, намочил его в воде и обтер руки и лицо Анны. Пришлось повторить эту процедуру несколько раз, прежде чем девушке стало легче. Войдя в беседку, где была тень и почти не было людей, Ли Вэй положил голову Анны себе на плечо. Он знал, что девушка скоро придёт в себя, потому что Анна имела бойцовский характер. Так и произошло. Когда Анна полностью пришла в себя, Ли Вэй всё рассказал. Ли Вэй рассказывал долго: о медальоне, о переносах во времени, о том, что он не из её века, и о кумирне.
Когда рассказ был окончен, Анна спросила только одно:
— Если ты не мой Ли Вэй, то где же тогда мой?
На этот вопрос Ли Вэй ответить не смог. Приближался вечер. Ли Вэй уже несколько раз ловил любопытные взгляды прохожих. Его перенос завершился благополучно: он был в современной одежде, чего нельзя было сказать о девушке Анне. Анна была в одежде конца XIX века. То, что тогда казалось модным и утончённым, сейчас, при свете угасающего дня XXI века, казалось странным и театральным: длинное платье с высокими воротниками, корсет, шапочка с кружевами. Ли Вей посмотрел на часы: до закрытия магазинов и торговых центров было ещё около двух часов. Нужно было выбрать Анне современную одежду. Однако девушка категорически не хотела переодеваться в брюки, шорты или короткую юбку. Побродив по торговому центру, кое-как подобрали Анне длинную юбку в пол и элегантную шляпку с полями. Блузку, которую так любила Анна, с русским узором — вышитыми цветами на вороте — решили оставить: Анна категорически отказывалась её менять.
На поезд они уже не успевали. С разрешения Анны Ли Вей решил заселиться в отель. Он хотел оплатить Анне отдельный номер, но Анна сказала, что лучше останется на улице, чем будет ночевать одна. Тогда было решено снять один номер с двумя отдельными комнатами.
Ли Вей был рад действовать, но, когда Анна вошла в свою комнату и захлопнула дверь, Ли Вей сел на кровать и повесил голову. Правда, долго сидеть с опущенной головой ему не дали: из комнаты Анны снова послышался крик, и Ли Вей вбежал туда.
Анна сидела на кровати и показывала пальцем на телевизор. В этом гостиничном номере тоже был свой управляющий искусственный интеллект. Увидев нового постояльца, интеллигент обратился к Анне; когда же она не ответила, он включил телевизор и обратился к девушке ещё раз, приняв облик менеджера отеля в экране — вежливого мужчину в костюме с ультрасовременной причёской. Ли Вей попытался выключить телевизор, но пульта нигде под рукой не оказалось; тогда он попытался дать команду искусственному интеллекту. Он велел искусственному интеллекту выключить телевизор. Однако искусственный интеллект, управляющий этой комнатой, воспротивился. Он сказал, что раз комната принадлежит сейчас Анне, то только она может отдать приказ.
Ли Вей коротко объяснил Анне проблему, не надеясь на то, что девушка поймёт, но Анна, к его удивлению, быстро пришла в себя.
— Господин, — вежливо обратилась она к невидимому голосу из динамиков. — Я хочу, чтобы ты ушёл.
Искусственный интеллект переспросил ещё раз, действительно ли это желание является желанием Анны. Когда Анна подтвердила это, в номере отеля повисла тишина. Экран погас, голос исчез.
Всё было очень плохо: с каждой минутой становилось всё хуже.
— Что это было? — после минутной заминки спросила Анна. — Кто это говорил?
— Это... — Ли Вей замялся, не зная, как подобрать слова. — Это как синема. Но синема, которая только для тебя. В этом веке не надо идти в помещение, где показывают синему, а можно смотреть художественные ленты прямо дома, на экране в стене.
— Допустим, — глаза Анны снова налились слезами. — Это я поняла. А что это за голос, который отказался подчиняться тебе?
— Это... это, как бы сказать, распорядитель. Примерно такой же, который встречал нас, когда мы приходили на спектакль, или тот, который встречал нас, когда мы приходили в синему, только он невидимый и живёт в стенах.
— Видишь, как всё просто, — Ли Вей попытался заглянуть в глаза Анны.
— Анна, — юноша окликнул резко замолчавшую девушку. — Наверное, ты хочешь кушать? Чай с фруктами были давно. Что ты предпочитаешь: пойти кушать в ресторан или заказать еду сюда, в номер?
— Раз я уже здесь, — Анна перевела взгляд задумчивых глаз на Ли Вея, — то мне нужно узнать об этом мире всё. Пойдём в ресторан.
Ли Вей выбрал ресторан на окраине Пекина: он знал, что в этом районе туристы появляются редко, юноша не хотел шокировать Анну. Однако, несмотря на то что на Анне была современная одежда, Ли Вей нет-нет да ловил любопытные взгляды гостей ресторана. Ли Вей сначала удивился, а потом понял: несмотря на то что Анна хорошо знала китайский язык, она всё-таки была русской. Её белая кожа, голубые глаза, а также грустный вид притягивали взгляды смуглых, энергичных китайцев.
— Это таким будет Китай через несколько веков? — удивилась Анна. — Какие красивые люди, сколько в их лицах уверенности, как они расслаблены. Какой контраст между китайским населением, которое живёт во Владивостоке... Или жило?
— Да, да, — Ли Вей кивнул головой. — Китайцы сейчас в твоём городе не живут. Китайцы приезжают в город Владивосток только в качестве туристов.
— Так вот, значит, почему ты смотрел на меня так удивлённо, когда я напомнила тебе во время спектакля о том, что ты привёз во Владивосток этого магического человека. Значит, это был не ты, а мой Ли Вей? Интересно, поймёт ли мой Ли Вей, что случилось со мной? Как ты думаешь?
— Я не знаю. Не знаю, кто я и, кто он. Я только знаю, что люблю тебя не меньше, чем он.
— Не смей это говорить, — яростно закричала Анна. — Я хотела услышать это признание от него. Зачем это мне говоришь ты?
— Потому что люблю тебя! Я полюбил тебя сразу же, как увидел. Не волнуйся, я знаю, что ты любишь его, а не меня, но я всё сделаю, чтобы вернуть тебя в целости и сохранности ему.
Послушай, Анна, завтра мы пойдём с тобой на тот рынок, о котором я уже рассказывал. И хоть та женщина-продавец говорила мне, что не видела никакого старика, я всё же надеюсь его найти на рынке. Если он будет там — тот старик, который продал мне этот медальон, — то надеюсь, он подскажет, как мне вернуть тебя домой.
Сейчас мы вернёмся в отель, и ты отдохнёшь. Не думай ни о чём плохом: рядом со мной ты в безопасности. Страна, в которой ты сейчас оказалась, тоже безопасна — тут тебя никто не обидит.
Анна кивнула.
Ночь пролетела, как ракета. После завтрака Анна с Ли Веем поехали на антикварный рынок. Но надежда юноши не оправдалась и на этот раз: старика, который торговал возле ворот газетой и антиквариатом, не оказалось. Кивнув женщине-продавцу, с которой разговаривал в прошлый раз, Ли Вей взял Анну за руку, и они отправились на железнодорожный вокзал.
Во время поездки в свой посёлок Ли Вей всю дорогу рассказывал Анне о том, как живёт. Он безумно волновался, что квартира, где господствует искусственный интеллект, шокирует Анну. До нужной станции оставалось ещё два часа, когда Анна попросила Ли Вея замолчать. Она сказала юноше, что ей всё ясно и она уже не боится, но всё же напомнила, что этот мир для неё чужой. Ли Вей кивнул и замолчал.
По вагону сновали продавцы, продавая то сухое верблюжье молоко в маленьких пакетиках, то чернику в вакуумных упаковках, необходимую для глаз и зрения, то горячие пельмени-жэньсипао в бумажных коробочках, то сладкую кукурузу на палочке, то яркие воздушные шары с эмблемами космической программы Китая. Любопытные пассажиры, главным образом туристы из провинции, внимательно рассматривали странные товары: некоторые брали верблюжье молоко на пробу, хмурились, потом кивали и покупали ещё. Другие с восторгом месили чернику, говоря, что она помогла их дедушке видеть без очков. Вещи продавцы с криком расхваливали, иногда выхватывая из пакетиков; (образцы) и протягивая сидящим. Анна подняла руку и хотела что-то спросить, но потом передумала, опустив её на колени. Так молчанием их поездка и завершилась. Два часа пути прошли быстро: поезд мчался сквозь равнины, покрытые рисовыми чеками, мимо высотных хижин и древних храмов на холмах.
Когда вышли на перрон и прошли через вокзал к выходу, Ли Вей предупредил Анну, что сейчас к ним подъедет такси. Однако Анна лишь кивнула: лицо её было бледным, а глаза периодически наливались слезами. Ли Вей, конечно, видел все эти изменения, но сделать, как вы понимаете, ничего пока не мог.
Приближался большой буддийский фестиваль Весны, день, когда храмы открываются для всех, а фонари освещают улицы. Анна и Ли Вей ещё не знали, чем этот праздник станет для них.
Неделя вместе
Неделя в посёлке: бок о бок
Понедельник: первые шаги
Утро началось с паники. Анна проснулась в незнакомой комнате, окружённой стенами, которые тихо гудели. Она вскочила с кровати, сердце колотилось, глаза метались по углам. "Где я? Где он?" — пронеслось в голове. Ли Вей, услышав шум, вбежал в комнату.
«— Анна, всё хорошо», — сказал он мягко, не подходя близко. — Это моя квартира в умном посёлке. Ты в безопасности.
Она сжалась на кровати, обхватив колени руками. Её трясло. "Это не сон. Это правда. Я в будущем. Один на один с этим человеком". Ли Вей принёс ей стакан воды и тарелку с фруктами — мандаринами и яблоками.
— Поешь. Я приготовлю завтрак.
Анна ела молча, наблюдая за ним. Он двигался уверенно, но старался не смотреть ей в глаза. После завтрака он показал ей квартиру: умный дом, который реагировал на голос, холодильник, полный еды, окно с видом на лес. Анна слушала, но внутри неё бушевал страх. "Что он хочет? Сколько я буду еще здесь?"
Вечером они сидели на кухне. Ли Вей готовил лапшу. Анна наблюдала.
— Почему ты не женат? — спросила она вдруг.
Он улыбнулся.
— Потому что ждал тебя.
Анна отвернулась. "Не верю. Не верю". Но внутри что-то дрогнуло.
Вторник: первые разговоры
Анна проснулась от запаха чая. Ли Вей оставил поднос у её двери: чай с жасмином, булочки с кунжутом. Она выпила, и воспоминания о спектаклях нахлынули. "Он помнит то что люблю!".
Днём они гуляли в лесу. Анна шла молча, но уже не оглядывалась каждые две секунды.
— Расскажи о своём Владивостоке, — попросил Ли Вей.
Анна начала говорить. Сначала неохотно, потом всё свободнее: о кумирне, о театре, о французской гувернантке, о том, как следила за открытыми дверями. Ли Вей слушал, не перебивая.
— А ты любишь театр? — спросила она.
— Да. Но не так, как ты.
Анна улыбнулась впервые за неделю. Вечером она сама заварила чай. Ли Вей удивился.
— Спасибо, — сказал он.
Анна кивнула. "Может, он не такой плохой".
Среда: первые прикосновения
Утро. Ли Вей готовил пельмени. Анна подошла, посмотрела.
— Можно помочь?
Он отдал ей тесто. Их руки случайно соприкоснулись. Анна вздрогнула, но не отдёрнула руку. "У него теплые руки. Не холодные, как у призрака".
Днём они ходили в посёлок. Анна в длинной юбке и блузке с русским узором привлекала взгляды. Она сжимала руку Ли Вея. "Страшно. Но с ним не так страшно".
Вечером они смотрели на звёзды через окно. Ли Вей показал созвездия.
— Видишь, Большую Медведицу? Она была и в твоём небе, в том прошлом, которое настоящее для тебя.
Анна посмотрела на него. "Он знает моё небо, он думает всё время обо мне".
Перед сном она постучала в его дверь.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи, Анна.
Четверг: первое доверие
Анна проснулась спокойной. Ли Вей приготовил гречку с овощами — "по-русски". Она улыбнулась.
— Спасибо.
Днём они читали книги. Ли Вей показал ей электронную библиотеку. Анна нашла "Войну и мир".
— Можно взять? — спросила она.
— Конечно. Читай сколько хочешь.
Вечером они готовили ужин вместе. Анна рассказывала о своём Ли Вэе.
— Он всегда был первым, кто подавал руку после спектакля.
Ли Вей кивнул.
— Я знаю. Я тоже хочу быть таким.
Анна посмотрела на него внимательно: "Может, он и правда хочет помочь".
Перед сном она сказала:
— Я не боюсь тебя.
Пятница: первая близость. Прогулка по набережной
Утро. Анна сама приготовила чай. Ли Вей удивился.
— Хорошо спала?
— Да. Без кошмаров.
После обеда Ли Вей предложил прогуляться по набережной умного посёлка. Они вышли из дома и направились к реке. Набережная была чудом современной архитектуры, гармонично вписанным в природу: прозрачный пол из усиленного стекла, под которым светились голографические рыбы, плывущие в искусственном ручье. Дорожка из светящегося композита меняла цвет — сейчас, днём, она переливалась зелёным и голубым, имитируя волны. По бокам росли умные деревья: листья их слегка светились, кроны автоматически поворачивались к солнцу, создавая тень.
Воздух был свежим, пропитанным ароматом магнолий. По набережной прогуливались жители — семьи с детьми, пары, бегуны в смарт-одежде. Над водой парили дроны-осветители. Из динамиков скамейки полилась китайская флейта.
Анна остановилась, восхищённо глядя под ноги.
— Рыбы… светятся! Как в волшебном театре! — прошептала она.
Ли Вей улыбнулся, взял её за руку.
— Это умная набережная. Всё здесь живое. Смотри.
Он коснулся панели скамейки — над водой поднялся голографический фонтан с лотосами. Анна ахнула, хлопнула в ладоши.
— Это магия!
— Технологии. Но магия тоже здесь есть. В твоих глазах.
Бабочки-голограммы окружили Анну. Она засмеялась звонко. Ли Вей сложил их в сердце. Анна покраснела.
— Спасибо.
Они сели у воды. Рядом проплыла лодка-дрон. Анна положила голову Ли Вею на плечо.
— Здесь красиво Ли Вэй и не страшно.
— С тобой красиво, Анна.
Они просидели до заката, наблюдая, как набережная зажигается огоньками. Анна больше не боялась будущего.
Вечером они сидели на диване. Анна положила голову ему на плечо — естественно.
— Не уходи, — прошептала она.
— Не уйду.
Суббота: первая уязвимость. Выбор свечей
Утро. Ли Вей простудился. Анна взяла инициативу: сварила чай с мёдом, укрыла пледом.
— Лежи. Я позабочусь о тебе.
Ли Вей смотрел с благодарностью.
— Спасибо.
Анна сидела рядом, держала его за руку: "Я нужна ему, — думала она, — это важно".
Вечером ему стало легче, и они начали готовится к буддийскому празднику. Ли Вей предложил выбрать свечи онлайн.
— В наше время свечи заказывают через интернет. Для храма есть специальные. Давай посмотрим.
Они сели за планшет. Сайт храма показывал каталог:
Красные свечи Гуаньинь (24 шт.) — Любовь, семья (188)
Золотые свечи Будды (12 шт.) — Знания, карьера (128)
Зелёные свечи Таши (8 шт.) — Здоровье (98)
Синие свечи Васью (16 шт.) — Защита (168)
Белые свечи Шакьямуни (36 шт.) — Духовный рост (88)
Анна читала внимательно.
— А мне какие нужны? — спросила она.
— Красные — для любви к своему Ли Вею. Синие — для защиты. Зелёные — для здоровья. Белые — для покоя.
Анна кивнула.
— Да. Все четыре.
Ли Вей оформил заказ. Доставка: завтра все будет в храме.
— Готово. Завтра вместе заедем свечи. Я помогу! — сказал Ли Вэй.
Анна посмотрела благодарно.
— Спасибо. Ты заботишься обо мне!
Они обнялись — впервые по-настоящему.
«— Ты спасла меня сегодня», — сказал он.
Анна улыбнулась. "Да. Я спасла тебя".
Воскресенье: перед праздником
Утро перед праздником. Они готовились: Анна выбрала платье с цветами.
— Подходит?
— Идеально.
Днём они гуляли в лесу. Анна смеялась искренне.
— Здесь хорошо. С тобой хорошо.
Ли Вей взял её за руку.
— Я рад, что ты расслабилась.
Вечером на крыльце. Анна посмотрела на него.
— Знаешь, я всё ещё люблю его. Но…
— Но?
— Но с тобой мне спокойно. Спасибо!
Они держались за руки, глядя на звёзды. Страх ушёл, пришло доверие.
Завтра — храм, праздник, молитвы со свечами. Но сейчас они были вместе. Неделя бок о бок изменила многое для них.
Удар в гонг
День храмового праздника Весны наконец настал. Анна проснулась в своей комнате с приятным ощущением, что сегодня произойдёт что-то по-настоящему хорошее, словно небо над посёлком расчистилось от туч, пропуская тёплые лучи солнца прямо к её постели. Она потянулась, вдохнула свежий воздух, проникающий через приоткрытое окно, и улыбнулась своим мыслям. При мысли о Ли Вэе — не том, который остался в далёком прошлом, а этом нынешнем, заботливом и терпеливом, — Анне становилось тепло на душе, будто исполнили её самую заветную мечту в преддверии дня рождения, когда всё кажется возможным и волшебным. Этот Ли Вэй просто был рядом, и от этой мысли её сердце наполнялось тихой радостью, которую она не ожидала почувствовать так скоро в чужом времени.
Ли Вей деликатно постучал в дверь и сообщил, что завтрак готов: аромат свежезаваренного чая с жасмином и каши с овощами уже витал по квартире, маня и успокаивая. После завтрака, съеденного в уютной тишине кухни, где они обменивались редкими улыбками и короткими фразами о планах на день, они стали собираться в храм. Анна потратила удивительно много времени на макияж: она сидела перед зеркалом, пытаясь подвести стрелку на глазах так, как это делали девушки на видео в интернете, которые Ли Вей показал ей накануне. Её руки дрожали от волнения, тушь размазывалась, и она то и дело вздыхала, вытирая ошибки ватной палочкой. "Почему у них получается так легко, а у меня нет?" — думала она, вспоминая элегантные движения блогерш с идеальными smoky eyes. Наконец-то, после нескольких неудачных попыток, она добилась желаемого эффекта — тонкие, изящные стрелки, подчёркивающие её синие глаза, — и объявила Ли Вею, что ещё каких-то полчаса-час, и она будет готова. Но вышли из дома только после полудня, когда солнце уже высоко висело над посёлком, заливая улицы золотистым светом. Впрочем, Ли Вей не злился на Анну ни секунды — всё, что она делала и говорила, казалось ему единственно правильным и прекрасным, словно каждая её мелочь была частью большого, гармоничного узора судьбы. Отпуск Ли Вея заканчивался завтра, и он чувствовал лёгкую тревогу, размышляя, как сказать об этом Анне, чтобы не омрачить её радость, — решил оповестить вечером, когда они вернутся домой и смогут спокойно поговорить на открытой веранде.
Свечи, которые были заказаны в интернете накануне, действительно ждали девушку и юношу прямо у входа в храм — аккуратный пакет с ярлыком их имени стоял на специальной стойке для онлайн-заказов, окружённый дымящимися курильницами и цветами лотоса. Храм сиял праздничными огнями: красные фонари покачивались на ветру, воздух был наполнен ароматом сандала и благовоний, а толпы паломников в ярких одеждах медленно текли к алтарям, создавая ощущение живого, пульсирующего сердца древней традиции.
Они начали ритуал зажигания свечей у главного алтаря Гуаньди, следуя строгому порядку, который Ли Вей объяснил Анне заранее. Сначала зажгли красные свечи Гуаньинь — двадцать четыре штуки, символизирующие любовь и семью: Анна осторожно поднесла их к священному огню, зажигая одну за другой с интервалом в три вдоха, чтобы каждое желание успевало родиться в сердце, и вставила в песчаный поднос, где они медленно наклонялись, образуя идеальный веер пламени, словно лепестки цветка, обещающие гармонию в отношениях и возвращение к любимому. Затем синие свечи Васью для защиты от бед — шестнадцать штук, зажигались с поворотом по часовой стрелке, чтобы отогнать злых духов; пламя их дрожало, отбрасывая синие блики на лица молящихся, создавая ощущение невидимого щита, который окутает Анну в её путешествии сквозь время. Далее зелёные свечи Таши Ламы — восемь для здоровья и долголетия, зажигались с лёгким поклоном, и их ровное зеленоватое свечение напоминало свежую листву, обещая силы и исцеление как ей самой, так и её близким в прошлом; наконец, белые свечи Шакьямуни — тридцать шесть универсальных для духовного роста и покоя, вставлялись в круг, замыкая ритуал, и их чистое, дрожащее пламя поднималось вверх, очищая карму и указывая путь к просветлению. Каждый шаг сопровождался тихой молитвой Анны, шепотом на китайском, и Ли Вей стоял рядом, поддерживая её взглядом, чувствуя, как воздух тяжелеет от сосредоточенной энергии.
Вскоре все свечи были зажжены. Был строго соблюдён порядок и интервал зажигания свечей — три глубоких вдоха между каждой, повороты по часовой стрелке для защиты, поклоны для здоровья, — и поэтому Ли Вей был уверен, что все желания Анны сбудутся, словно невидимая сила храма уже приняла их под своё крыло, обещая исполнение в нужный час. После зажигания свечей они решили прогуляться по храмовому комплексу, вдыхая аромат цветущих персиковых деревьев и слушая далёкий гул барабанов. Удивительно, но этот величественный храм тоже был посвящён Гуаньди — богу войны, чья статуя в золотом доспехе возвышалась в центре, окружённая клубами дыма от курильниц. Когда Ли Вей сказал об этом Анне, она рассмеялась звонко, как в лучшие дни во Владивостоке, и заявила Ли Вею, что пора пригласить сюда в храм целую актёрскую труппу с масками и барабанами, чтобы бог войны Гуаньди и другие святые, находящиеся в храме, могли насладиться представлением, сидя за невидимыми столиками с чаем и фруктами. Ли Вей улыбнулся её энтузиазму, но мягко объяснил Анне, что такие представления остались далеко в прошлом, в эпоху, когда театр был частью ритуала, а сейчас храмы сосредоточены на тихой молитве и медитации, без громких постановок. Анна расстроилась на миг, её плечи поникли, и в глазах мелькнула тоска по тем воскресеньям с открытыми дверями театра, но Ли Вей быстро отвлёк её, указав на следующий павильон.
В храме было множество павильонов и святых фигур, каждая со своей историей и силой: от спокойной Гуаньинь с кувшином чистой воды до грозного Вэйто, стража врат с копьём в руках. Несмотря на то что Анна знала китайский язык так же хорошо, как русский, и могла сама прочитать позолоченные таблички, рассказывающие о находящихся в павильонах святых — их подвигах, символах и способах обращения, — Ли Вей всё-таки давал краткие, но живые комментарии, добавляя личные детали из своей жизни, чтобы сделать повествование ближе. Он даже сделал несколько фотографий Анны на фоне павильонов: вот она у статуи Гуаньинь, держа ладони вместе в молитве, свет свечей отражается в её глазах; вот у алтаря процветания с золотыми монетами, где она улыбается, касаясь пальцами древнего колокольчика. Анна до сих пор не могла привыкнуть к тому, что получить фотографию в этом веке так легко и мгновенно — просто нажать кнопку на телефоне Ли Вея, и вот она уже видит себя на экране, живую и настоящую. В том прошлом, которое оставила Анна, сделать фотографию в фотосалоне было целым событием, настоящим приключением, полным волнения и подготовки. Обычно фотографии делались не просто так, а в связи с каким-то праздником или важной датой — свадьбой, рождением ребёнка или юбилеем. Готовиться начинали за полгода: подбирали самые изысканные украшения из серебра и жемчуга, шили специальный наряд у лучшей портнихи, делали причёску у модного парикмахера с французскими бигуди и лаком, репетировали позы перед зеркалом часами, чтобы выглядеть естественно и величественно. А потом, после посещения фотосалона с его тяжёлой камерой на штативе и вспышкой из магния, ещё долго ждали, когда фотография — чаще всего это был чёрно-белый портрет на глянцевой бумаге — будет готова, проявлена и отпечатана в мастерской, иногда по несколько месяцев. Сейчас же в век мобильных телефонов всё упростилось до невероятности, но тем не менее стало ещё более притягательным и волшебным: каждое мгновение можно запечатлеть навсегда, без ожидания и хлопот, превращая обычный день в галерею воспоминаний. Анна деликатно отругала Ли Вея за то, что он не предупредил её заранее, и она не успела принять нужную позу — грациозно повернуть голову или сложить руки в жесте лотоса, — на что Ли Вей ответил с улыбкой, что можно всегда вернуться к тому же павильону и сделать фотографию ещё раз, сколько угодно кадров, пока не понравится.
Юноша и девушка были в храме долго, даже можно сказать очень долго — солнце прошло зенит и начало клониться к западу, окрашивая небо в мягкие оранжевые тона, — но Анна не проявляла ни малейших признаков усталости, её глаза горели любопытством, шаги были лёгкими, словно она впитывала каждую деталь: резные карнизы с драконами, шелест молитвенных флажков на ветру, тихий шёпот паломников. Ей интересно было всё — от крошечных статуэток локальных божеств до огромных колоколов, висящих в молчаливом ожидании. Пощады запросил сам Ли Вей, который наконец заявил, что проголодался, чувствуя, как урчит в желудке после долгого дня на ногах и ароматов уличной еды, доносящихся от храмовых лавок. Анна лишь вздохнула с лёгкой грустью — конечно, она ещё не всё осмотрела в храме, не успела заглянуть в дальний павильон с изображением Небесного императора, — но после того, как Ли Вей заговорил про ужин, девушка тоже почувствовала, что проголодалась, и её рот наполнился слюной при мысли о горячих пельменях или сладкой рисовой каше.
Покидая очередной павильон, посвящённый богине процветания с золотыми слитками у ног, Анна внезапно увидела в углу огромный бронзовый гонг и прикреплённую к нему массивную деревянную колотушку с резной рукоятью в форме дракона. Девушка улыбнулась своей внезапной находке и в два быстрых шага преодолела пространство, отделяющее её от гонга, чувствуя прилив игривого возбуждения, словно вернулась в театр. Ли Вей хотел крикнуть, предупредить, остановить Анну — он уже заметил маленькую красную табличку с иероглифами, — но не успел: Анна отвела колотушку как можно дальше назад, напрягшись всем телом, и ударила в гонг с размаху. Если бы девушка так не торопилась в порыве восторга, то могла бы прочитать то, что было написано на запрещающей табличке: "Гонг и барабаны предназначены исключительно для великих храмовых праздников. Звонить разрешается только настоятелю и избранным ламам во время ритуалов очищения и призыва духов. Нарушители подвергнутся кармическому наказанию". Эти священные инструменты использовались в строгом ритуале: настоятель, облачённый в шафрановые одежды, трижды ударял в гонг перед рассветом, начиная церемонию с очищающим звоном, который разгонял тени и звал божеств; затем следовали удары в барабаны — семь медленных для земли, девять быстрых для неба, — сопровождаемые пением мантр и разбрасыванием лепестков лотоса, чтобы гармонизировать энергии ци и привлечь благословение на весь год. Но текст таблички остался не прочитанным Анной, а воздух загудел от мощного, глубокого удара, эхом прокатившегося по всему храму, заставив ближайших паломников обернуться в удивлении.
Пространство вокруг гонга завибрировало, наполняясь невидимой энергией, густой, как дым от благовоний, а Ли Вей вдруг почувствовал жгучий ожог от медальона Гуаньди на груди — металл раскалился, проникая сквозь ткань рубашки прямо в кожу. Анна тоже попала под воздействие магического поля, которое возникло после её удара в гонг: воздух задрожал, создав мерцающий вихрь, похожий на искажённое зеркало. Видение не было таким чётким, как картинка на телевизоре в квартире Ли Вея, скорее это напоминало отражение в спокойной воде озера, где контуры слегка размываются, но детали проступают ясно при сосредоточенности. Тем не менее Анна смогла разглядеть потрясшую ее картинку, она увидела чужую девушку в своей уютной комнате в её собственном доме во Владивостоке, с знакомыми обоями в цветочек и камином с потрескивающим дровами. В её любимом кресле-качалке сидела девушка, как две капли воды похожая на саму Анну — те же синие глаза, русые волосы, изящные черты лица, — но одетая в наряд, который показался бы Анне вызывающим и неприличным, если бы она уже целую неделю не прожила в XXI веке, привыкая к коротким юбкам и открытым плечам. На чужой девушке были: мини-юбка из джинсовой ткани, облегающий топ на тонких бретельках и босоножки на высоком каблуке, подчёркивающие стройные ноги. Девушка растерянно осматривала место, куда попала, её глаза расширились от шока, а в них плескался чистый ужас — такой же, какой недавно испытывала сама Анна в парке Пекина. Рядом с девушкой стоял доктор в белом халате с чемоданчиком, измеряющий пульс, а в отдалении маячили родители Анны: брови отца были нахмурены в глубокой тревоге, руки сжаты в кулаки, а мать зажала рот ладонью, чтобы крик не вырвался наружу, её плечи дрожали от сдерживаемых рыданий. Потом мама Анны не выдержала и заплакала навзрыд, уткнувшись в плечо мужа, и Анне стало так жалко мать — эту сильную женщину, всегда державшую себя в руках, — что, не осознавая того, что делает, она инстинктивно сделала шаг вперёд, чтобы проникнуть в видение, обнять маму, утешить. Но какая-то невидимая сила, словно упругая стена из ветра и света, резко отшвырнула её назад, заставив упасть на каменный пол храм.
За спиной Анны Ли Вей застонал от боли: ожог от медальона Гуаньди на этот раз был такой силы, что кожа мгновенно покрылась красными волдырями и пузырями, воздух вокруг наполнился запахом жжёной кожи, но юноша тут же забыл о боли, как только увидел, что Анна сидит на полу, бледная как полотно, в ужасе уставившись на гонг, её руки дрожат, а глаза полны шока и непонимания.
Анна плакала
Анна плакала и говорила, что хочет домой, однако Ли Вэй сейчас мог лишь утешить девушку. Он сидел около кровати Анны, пока девушка не заснула. Осторожно вынув свою руку из горячей ладони Анны Ли Вэй тихонько поднялся и вышел из комнаты. Искусственный интеллект получил запрет распоряжаться жизнью комнаты, где спала Анна и поэтому юноша не боялся, что Анна испугается. Вернувшись в гостиную, Ли Вей запросил информацию о Владивостоке конца девятнадцатого, начала двадцатого века, а также информацию о судьбе китайской кумирни. Вот какой текст получил он в ответ на запрос. Если есть желание, можете прочитать информацию о кумирне и вы.
"Китайский театр и кумирня во Владивостоке
Храм во Владивостоке был построен согласно сведениям, предоставленным городской Думе китайским коммерческим агентом. Участок земли был куплен около 1880 года китайскими купцами в самом центре города, вблизи улицы Светланской, точнее на пересечении улиц Светланской и Посьетской. Спустя несколько лет китайский посланник в Петербурге сообщил, что этот храм во Владивостоке стал действовать с 1883 года.
По данным агента, через пять лет после покупки земли, то есть в 1888 году, участок, отведённый под китайскую кумирню, был обменен на другой. Причиной стало отсутствие во Владивостоке каменного православного храма: городские власти не разрешили строительство каменного культового здания другой конфессии, пока в городе не появится каменная христианская церковь. Так кумирня оказалась тогда на окраине города, на углу так называемой последней — Корейской улицы, в районе, известном как Фельдшерский покос (вблизи нынешней краевой больницы).
Как сообщала газета «Владивосток» в сентябре 1885 года, когда планировалось создать отдельно китайский квартал, для которого была отведена особая площадь, земли, китайское общество прежде всего приступило к сооружению своего храма и двух при нём зданий: одно предназначалось для помещения служителей храма, другое — для лазарета. Последнее из этих зданий было доведено почти до конца, а под храм сооружён каменный фундамент. На постройку уже было собрано более 10 000 рублей.
После окончания застройки участка китайский подданный, исполнявший обязанности китайского старшины и переводчика в полиции, обратился в городскую администрацию за свидетельством на владение китайским обществом указанной земли. Документ, хранившийся в архиве городской управы, был помечен городским головой к обработке, но решение по нему, по всей видимости, не принималось. На протяжении последующих лет документы на участок под кумирню оформлены так и не были.
Однако это не помешало храму, посвящённому Гуаньди, стать центром религиозной жизни Владивостокских китайцев. По свидетельству русских первооткрывателей, Гуаньди часто называли «Лао-господин». В основе образа Гуаньди послужил реальный человек по имени Guan Yu (Гуань Юй), прославившийся бесстрашием и верностью своему правителю. В даосизме и конфуцианстве его почитали как героя. В деревнях его почитали как бога-заступника, который откликается на любую просьбу, главным образом в вопросах богатства и потомства.
В течение многих лет во Владивостокском храме проводились богослужения. Жертвоприношения совершались в 15-й день второй лунной Луны и в 13-й день пятой лунной Луны. А курение благовоний — в 15-й день каждой Луны.
До того, как в городе были построены специальные китайские театры, представления давались рядом с кумирней. При этом подмостки устраивались напротив главного алтаря, и дверь храма приоткрывалась, чтобы духи тоже могли насладиться игрой актёров. Многие церемонии сопровождались громкой музыкой: барабанным боем, грохотом хлопушек. Отсюда во время китайских праздников начинались торжественные многолюдные шествия по улицам города, в том числе и новогоднее шествие с драконом.
Из воспоминаний журналиста и краеведа: шествие начиналось от кумирни, шло вдоль всей улицы Светланской до матросской слободки в Гнилом Углу и обратно к кумирне. Голова китайского дракона была сделана из прозрачной, как тонкое стекло, рыбьей кожи. Эта кожа была натянута на обруч и состояла из двенадцати круглых цилиндров, соединённых между собой. Первая фигура с разинутым ртом и длинным жалом, и последний хвост имели своеобразное построение; среднее туловище состояло из одинаковых цилиндров не менее метра в диаметре. Все цилиндры были соединены между собой внутри, украшены цветными фонариками, снаружи прикреплены к длинным бамбуковым палкам, с помощью которых и несли дракона. При движении то голова, то хвост, то средняя часть — спина — дракона поднимались и опускались, создавая впечатление, точно дракон сгибается, извивается.
В процессе шествия участвовали живущие в городе буддисты: китайцы, корейцы, что-то напевая, хлопали в ладоши и порой кричали. Ибо, чтобы быть услышанным богом, надо будить его, поэтому усиленно хлопали хлопушки, раздавалась фейерверочная стрельба, бенгальские огни, ракеты — особые китайские. Шествие происходило после полудня, огни фейерверка были почти не видно, слышны были только усиленные хлопанье, свист, взрывы в воздухе. На маленьких парашютах с воздуха опускались фигурки: дракон, свинка, птицы — наполняли воздух и падали на плечи прохожим.
Судьба китайской кумирни: споры, перенос и компромиссы
В это время во Владивостоке разразилась эпидемия холеры. Согласно журналу городской Думы от сентября 1886 года, китайское общество временно уступило имевшийся при кумирне дом бонзы для устройства городской холерной больницы на шесть кроватей. Со временем в недрах канцелярий городской администрации документы об отведении земли под кумирню затерялись. В конце 1890-х годов XIX века вопрос о законности расположения китайского храма на улице Корейской вновь стал актуальным.
Город рос и нуждался в социальных объектах, в том числе и в больнице. В 1896 году городская Дума приняла решение о размещении больницы на Фельдшерском покосе. Уже в ходе строительства больницы медики усмотрели недопустимость близкого соседства с кумирней. В связи с этим в 1898 году возник вопрос о переносе кумирни на новое место.
Разумеется, это вызвало протест представителей китайской общины. Как писал один китайский историк: периодический перенос кумирни, не разрешённый народом китайским, может вызвать, кроме расходов, главным образом неудовольствие со стороны китайского населения, так как почитается не только сама кумирня, но и самое место, на котором кумирня находится.
Однако свои аргументы были и у противоположной стороны. Старший врач городской больницы обратился в городскую управу с просьбой о переносе китайского храма подальше от нового павильона больницы. Он указывал, что собирающиеся толпами китайцы засоряют почву вокруг больницы, во время праздников постоянно шумят трещотками и хлопушками. Кроме того, во дворе кумирни находились временные захоронения умерших до отправки их тел в Китай.
Городская управа сделала попытку найти компромиссное решение. Городской голова Фёдоров отмечал, что перенос здания возможен только по обоюдному согласию, так как несколько лет назад кумирня уже была перенесена на указанное городом место.
В свою очередь, китайский коммерческий агент провёл работу среди своих соотечественников. Было обещано принять меры по предотвращению шума, устроить отхожие места, отказаться от хранения покойников во дворе кумирни, перенести ворота кумирни на западную сторону. Кроме того, агент собрал китайских купцов, объяснил им ситуацию с китайским храмом и рассказал о выдвигаемых городской управой претензиях. Купцы выразили готовность построить забор вокруг здания кумирни, а также уполномочили коммерческого агента ходатайствовать у города о выделении земли под кладбище.
В этом же году прекратилось шумное празднование Нового года. Но уже через три года китайцы, со свойственным им изобретательностью, решили эту проблему, переместив главный центр своих фейерверков в восточную часть города. 19 января китайцы праздновали свой Новый год в конце Мальцевской линии. Утром китайцами была самовольно построена небольшая кумирня: сначала тут был один камень, потом целая ограда образовалась. Вот на этом месте и происходило пальба всю ночь.
В августе 1899 года китайские купцы, более 40 человек, вновь обратились с прошением оставить кумирню на прежнем месте, подтвердив своё намерение в двухмесячный срок построить кирпичную стену. Однако, по всей видимости, данное обещание исполнялось китайцами не всегда. Так и в 1900 году городская управа была вынуждена взять расписку со старосты кумирни о том, что он обязуется в трёхдневный срок убрать склепы, находившиеся во дворе кумирни: тела трёх умерших китайцев в трёх гробах, приготовленные к отправке в Китай.
Вопрос о переносе кумирни продолжал стоять на повестке дня. По предложению члена городской управы в августе 1900 года была избрана комиссия из представителей китайской общины города для определения нового места под храм. В состав вошли представители крупнейших китайских фирм.
Поиск нового места занял около семи лет. Постановление городской Думы от июля 1907 года гласило: городской управе надлежит решить вопрос с местным китайским обществом об условиях переноса кумирни, в связи с тем, что занимаемое ею место необходимо для расширения территории городской больницы.
После многочисленных переговоров китайское сообщество выразило согласие принять следующие условия: увеличить будущий участок до 1200 м; и выдать компенсацию в размере 5000 рублей за перенос здания.
Судьба китайской кумирни: переговоры, компромиссы и закрытие
Предложения, благосклонно воспринятые членами управы, были всё же отклонены городской администрацией. Китайское общество хотело получить разрешение на право самостоятельно распоряжаться участком: устроить там карьер по ломке камня. Когда камень будет выломан и участок станет ровным, китайцы планировали построить жилые дома, доход от эксплуатации которых поступал бы в казну общества.
Городская дума большинством голосов постановила выплатить обществу 5000 рублей и уменьшила участок. Участок отводился на всё то время, которое он будет использоваться под молитвенные и благотворительные надобности. Кроме постройки здания храма, разрешалось возведение школы, богадельни и других просветительно-благотворительных учреждений. Но не более того.
В 1908 году Владивостокскому китайскому обществу взаимного вспомоществования, существующему с разрешения городского права, было выдано удостоверение об отводе участка земли, находившегося между улицами Покровской, Китайской и Лебедевской. Согласно решению Владивостокской городской думы от марта 1908 года, китайское общество обязалось перенести старую кумирню, находившуюся рядом с городской больницей, и передать участок городу. По выполнении этого предписания городская управа обещала выдать китайскому обществу компенсацию в размере 5000 рублей.
До конца 1908 года китайское общество провело большие работы по планировке участка, представлявшего собой сплошную скалу. С первых тёплых дней 1909 года началось строительство нового храма. При этом старая кумирня доживала последние дни в ожидании неизбежного сноса и передачи земельного участка городской больнице — в чём никто не сомневался.
В начале 1909 года, когда участок был уже спланирован, здание подведено под крышу и выстроен фундамент, ситуация неожиданно усложнилась. В феврале епархиальное ведомство заявило протест по поводу постройки буддийской кумирни в 60 саженях от кладбищенской церкви. Архиепископ Владивостокский Камчатский отмечал, что служба у китайцев сопровождается грохотом и барабанным боем, нарушающим благочиние православного храма, а потому такое соседство неудобно и недопустимо.
Протест заявили и прихожане Покровской церкви, признавшие оскорбительным для религиозного чувства соседство языческого храма с православным.
Пикантность ситуации добавляло то, что при принятии решения об отводе нового участка в 1908 году присутствовал представитель духовного ведомства, и тогда он не выразил никаких сомнений и возражений. Кроме того, имелся архитектурный план кумирни, утверждённый соответствующими органами, а строительное отделение областного управления утвердило решение Думы. Предполагалось, что высота стен храма будет составлять три сажени. При этом его будет окружать сад и каменный забор высотой полторы сажени, что обеспечит изолированность кумирни от Покровской церкви.
По мнению архитектора, не должны были докучать православным гражданам и китайские моления, совершаемые два раза в месяц — по первым 15 числам. Однако эти аргументы не показались убедительными представителям духовенства и прихожанам.
По данным послания в Петербург, к моменту приостановления строительных работ китайская община уже затратила на строительство храма около 16 000 рублей. Представители китайского Владивостокского общества называли более скромную цифру — свыше 10 000 рублей. Руководитель китайского общества в письме во Владивостокскую городскую управу в марте 1909 года говорил о 8000 рублей.
Разрешение ситуации затянулось на годы и так и не совершилось. В 1916 году представители китайского общества взаимного вспомоществования всё ещё подавали прошение городской Думе об отводе участка городской земли для переноса китайской кумирни с территории городской больницы. В конце концов, в качестве альтернативного варианта, город предложил Северный склон Ново-Корейской слободки. В качестве частичной компенсации было предоставлено бесплатная ломка камня. Однако выплатить 5000 рублей, как просило китайское общество и предлагала городская комиссия, возможно, не сочли в виду тяжёлого финансового положения города.
Единственное, что могли сделать городские власти для китайских верующих — оставить им ещё на какое-то время храм возле городской больницы. Но, дабы не тревожить больных, число богослужений значительно сократили, разрешив их лишь по большим праздникам.
Так, в подвешенном состоянии, старая китайская кумирня просуществовала до середины 1920-х годов, пока не была закрыта новой властью. Здание передали гор больнице: частично разрушили, частично перестроили и превратили в склад. Последний раз храм упоминается в справочнике «Весь деловой и торговый Владивосток» за 1924 год: «Кумирня китайская, улица Корейская, 30».
Текст был большим, однако Ли Вэй не утомился, читая его. Теперь вся картина несправедливости и тяжкого зависимого положения китайцев того времени во Владивостоке была перед глазами Ли Вэя. Сделать было уже ничего нельзя, событие совершилось во времени и пространстве, тогда зачем же эти переносы во времени? Зачем боль девушки Анны и страдания от неразделённой любви Ли Вея? Пока что ответов не было, однако Ли Вэй надеялся, что вскоре все станет понятно.
Пекинская опера
Когда Анна проснулась, то долго лежала в кровати, не решаясь выйти в столовую. Девушка подумала: если она взглянет в глаза Ли Вею, это будет значить, что события, происшедшие после того, как она ударила в гонг, были на самом деле реальностью, а не страшным сном. Но Ли Вей был настойчив: он понимал состояние девушки, её страх и растерянность, но понимал и другое — Анна должна жить обычной жизнью, гулять, обедать, ужинать, дышать воздухом, а не прятаться в постели.
Наконец Анна села за стол. Кушать не хотелось, но, чтобы не обидеть Ли Вея, она заставила себя съесть несколько ложек каши. Когда взгляд Анны встречался со взглядом Ли Вея, девушка тут же переводила взгляд на ложку, боясь увидеть в его глазах сострадание или ответ на те вопросы, которые терзали её душу.
Наконец Ли Вей не выдержал.
— Анна, дорогая, — ласково проговорил он, убирая прядь волос с глаз Анны. — Сегодня прекрасный день. После того как мы позавтракаем, я хочу кое-что тебе сказать.
— Пойдём в театр, — Анна перебила Ли Вея, резко поднимая голову.
— Что? — юноша не смог быстро переключиться, но после небольшой паузы ответил: — Спектакль какого театра ты хочешь посмотреть? Европейского или китайского?
— Я хочу посмотреть Пекинскую оперу, — когда Анна подняла глаза, в них заплескались слёзы, но на этот раз это были не слёзы страха, а слёзы решимости.
— Хорошо, — Ли Вей ничего не понял, но руки его уже потянулись к телефону. — Сейчас я посмотрю афишу, какие спектакли идут в городе.
— Нет, — Анна поджала губы, потому что изо всех сил сдерживала слёзы, — я хочу посмотреть Пекинскую оперу в городе Пекине. А ещё... Я хочу добраться в этот раз до Пекина не на поезде, а на самолёте. Позавчера я смотрела фильм, и там героиня летела на самолёте. В моё время самолётов не было, наверное, полёт — это невероятное приключение.
— Анна, — Ли Вей перестал завтракать, положил вилку на тарелку, — я не против отправиться в Пекин, чтобы посмотреть спектакль Пекинской оперы, но самолёт — это слишком. Ты не привыкла к этим перегрузкам, к набору высоты и снижению, тебе может стать плохо.
— Нет, — Анна впервые за это утро улыбнулась, и в уголках её губ мелькнула искорка живой жизни. — Со мной всё будет в порядке. Купи билеты на самолёт.
Ли Вей купил билеты онлайн, и вскоре они оказались в аэропорту. Аэровокзал поразил Анну с первых шагов: это было огромное светлое здание со стеклянным куполом, под которым летали голографические птицы, сверкая переливающимися перьями. Потолки уходили ввысь, уходя в бесконечность, освещённые мягким рассеянным светом, имитирующим небо. Пол эхом отдавался от шагов, а воздух пах кофе, свежестью и чем-то ненастоящим — наверное чистотой будущего.
Вокруг сновали люди в современной одежде: какие-то женщины с трубочками в чашках кофе пробегали мимо, мужчины в костюмах разговаривали с телефонами, не поднося их к уху, а просто глядя перед собой. Анна смотрела по сторонам с широко раскрытыми глазами, запоминая каждую деталь. Вокруг неё горели электронные табло с расписанием рейсов, цифры и имена городов вспыхивали и гасли, меняясь каждую секунду. Вместо привычных винтовых лестниц мчались эскалаторы, плавные как река, несущие людей вверх и вниз.
Они прошли через проверку безопасности, где Анну пригласили пройти в рамку, а чемодан просканировали на рентгене. Ли Вей объяснил, что проверяют на опасные предметы, и Анна кивнула, пытаясь сдержать дрожь в коленях. В зале ожидания было просторно и тихо, кресла мягкие, с регулировкой наклона, рядом розетки для зарядки телефонов. Анна смотрела через огромное панорамное окно на взлётную полосу, где один за другим стояли самолёты с ярко-красными подвижными хвостами, похожие на сказочных птиц.
Наконец объявили посадку. Они поднялись по небольшому мосту-трапу и попали внутрь салона. Самолёт был длинным, узким, с маленькими окошками по бокам. Внутри пахло пластиком и ненастоящим воздухом. Кресла были мягкими, но узкими, с регулировкой подголовников. Анна уселась у окна, прижалась лбом к стеклу. На движущемся маленьком телевизоре на спинке переднего кресла уже включился мультфильм о путешествиях.
Двигатели загудели, и самолёт медленно поехал по взлётной полосе. Постепенно скорость выросла, и они оторвались от земли. Анна вдохнула резко, схватилась за подлокотники. Внизу остался город, затем лес, затем облака, которые они пробили, и вот уже под ними раскинулся белый ковёр облаков, а над ними — бесконечное голубое небо, такое же, как в её детстве, только ещё выше и чище.
На борту подали еду: горячие пельмени в коробочках, сок в пакетиках, чай в пластиковых стаканчиках. Анна ела медленно, с трудом глотала, но пыталась казаться спокойной. Ли Вей держал её за руку, шептал ласковые слова, рассказывал о том, как самолёты летают выше облаков, каким пилоты видят землю через радары, как облака внизу похожи на океан.
Полёт продолжался два часа. На дисплее отображалось: 10 000 метров высоты. Анна смотрела на ровную линию горизонта, на то, как солнце отражается в крыльях, на то, как тень самолёта скользит по облакам. Она чувствовала лёгкое покалывание в ушах, небольшое головокружение, но было не страшно — скорее захватывающе. Это было приключение, которого она ждала всю жизнь, приключение, которого не было в её времени.
Самолёт начал снижаться. Облака снова появились перед глазами, затем земля: зелёные поля, квадратные участки земли, похожие на шахматную доску, города с маленькими домами. И вот уже полосы аэродрома, торможение, тряска, остановка. Они приземлились. Ли Вей улыбнулся.
— Как тебе?
— Как сон, — прошептала Анна. — Но я всё чувствую. Это реально.
Пекинская опера ждала их в Театре «Ли юань» (Li Guan Theatre) — самом популярном и аутентичном театре Пекина, где каждое вечер проводятся представления пекинской оперы для туристов и местных жителей. Это было небольшое, но уютное здание в традиционном стиле: красные деревянные колонны с резьбой, золотые драконы, вышитые шёлковые занавеси, двухъярусные ложи с бархатными подушками. Зал вмещает 400 зрителей, на потолке — расписные фрески с пейзажами гор и лесов, на стенах — деревянная резьба с изображениями птиц и цветов. Сцена небольшая, без громоздких декораций — только стол, два стула и несколько ширм, но мастерство актёров делало всё остальное.
Спектакль начался с барабанного боя и удара в гонг. Актёры вышли на сцену в невероятных костюмах: шёлковые халаты с золотой вышивкой, широкие рукава, похожие на крылья. Маски — красные для героев, чёрные для злодеев, белые для предателей, зелёные для демонов, золотые для богов. Головные уборы были огромные — с перьями, бубенцами, украшениями из жемчуга и бирюзы. Лица накрашены ярко: брови закрашены, глаза подведены чёрной линией, губы красные.
Действие разворачивалось вокруг легендарного полководца, который сражается за императора против захватчиков. Герой в красной маске (как Гуань-ди) пел фальцетом, поднимая руки, делая плавные движения, словно танцуя. Злодей в чёрной маске появлялся из тени, шипя, извиваясь, подкрадываясь к герою. Барабаны били в такт, скрипки и флейты играли фоном, создавая атмосферу тревоги и ожидания.
Анна затаила дыхание. Она узнала этот стиль: плавные движения, песенный театр, маски, исторический сюжет. Но здесь всё было magnificent, grandly, современно. Актёры пели высоким голосом, почти кричали в кульминационных моментах, танцевали, кружились по сцене, поднимаясь на цыпочках. В финале герой победил: зарезал злодея, пал на колени и вознёс руки к небу. Зал взорвался аплодисментами, зрители встали, хлопали, некоторые кидали на сцену цветы.
Анна плакала — тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, но она не утирала их. Ли Вей положил руку ей на плечо, сжал её ладонь.
— Как тебе? — прошептал он.
— Как в детстве, — прошептала она. — Но я в будущем. И это всё реально.
Спектакль закончился, они вышли в фойе. Анна смотрела на афиши, на людей, на экраны с афишами других спектаклей. Оперетты, балет, симфонические концерты. Она повернулась к Ли Вею.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Ты исполнил мою мечту.
Возвращаться домой не имело пока смысла, девушке нужно было справиться с эмоциями. Ли Вей предложил Анне остановиться в том же отеле, что и в прошлый раз, но Анна вздрогнула попросила найти отель без искусственного интеллекта.
Что будет дальше?
Вернулись в поселок Анна и Ли Вэй только через два дня. Анна не хотела уезжать из Пекина, и они посетили за два дня еще несколько театров. Но в конце концов девушка поняла, что праздник театра не может длится вечно, к тому же Ли Вей признался Анне, что его отпуск почти подошёл к концу.
Вернувшись в поселок Анна была необычно возбуждена и без конца смаковала сцены из спектакля, которые ее особенно поразили. Но к вечеру Анна сникла. Девушка вдруг как никогда ощутила, что мир, который окружает ее — чужой!
Она попыталась пролистнуть несколько страниц в планшете с новинками косметики, но сегодня новинки ее не тронули.
Ли Вей что-то почти лихорадочно искал в телефоне. В комнате было тихо, лишь гудели приборы, которых было много в квартире.
— Ли Вей, — обратилась Анна к юноше, — чем ты занят?
— Да вот, ищу для тебя информацию, что-то ты опять сникла. Вот, прочитай, перенестись в прошлое, которое для тебя то является настоящим.
Анна взяла телефон из рук Ли Вея. Текста было так много, что он зарябил в глазах. Тогда Ли Вей попросил искусственный интеллект озвучить текст. Ли Вей усадил Анну в самое удобное кресло, и они погрузились в атмосферу старого театрального Владивостока.
Искусственный интеллект читал текст хорошо, останавливаясь в особо драматичных местах.
Но на всех Ии сегодня не хватит, поэтому вам мои дорогие читатели придётся прочитать этот текст глазками. Вот он, перед вами:
"Китайский театр как убежище китайского труженика

Измученный повседневной работой, часто голодный и выжатый городом, китайский рабочий нес в театр последнюю копейку — свою «тянь», маленькую круглую монету с квадратным отверстием, — чтобы хотя бы на несколько часов выйти из тяжёлой реальности в другой мир. В этом пространстве он мог на время стать героем легенды, преданным слугой, мудрым правителем или верным воином, дающим душе отдохнуть перед новым днём лишений, тяжёлых трудов и неизбежных разочарований. Для китайцев на русском Дальнем Востоке театр стал одним из главных способов эмоциональной разрядки и сохранения собственной культурной идентичности.
Китайские спектакли всегда собирали большую публику, особенно, когда в город приезжали труппы из крупных центров, например, из Чанчуня. Очевидцы вспоминают, как в 1893 году во Владивостоке перед специально устроенной китайской площадкой для представлений собирались толпы зрителей, а начало спектакля сопровождалось громким треском ракет. Праздник с театральными выступлениями мог длиться до пяти дней, а в прежние годы, когда представления проходили почти еженедельно, город нередко походил на китайский город в городе: шум фейерверков, хороводы с бумажным драконом по улицам создавали атмосферу, больше напоминавшую китайский город, чем провинциальный русский город.

Природа и структура китайского театра

Любимым развлечением китайцев на Дальнем Востоке был традиционный театр, выросший из народных песенно-танцевальных форм и объединивший музыку, декламацию, пантомиму, акробатику и хореографию. Его корни уходят в глубокую древность, а строгая система условных жестов, интонаций и сценических символик делала его совершенно особым художественным языком.
Театр сформировался в период Хань, а своё расцвет пережил в эпоху Юань. В отличие от западных сценических форм, он развил цельную исполнительскую систему, в которой пение, речитатив, пластическое действие, бой и танец сочетались в единое целое. Хотя западные исследователи часто называли китайский театр «оперой», такое сравнение условно: вокальная часть там чередуется с монологами, диалогами и яркими сценами, а классическая Пекинская опера оформилась лишь в середине Цинской династии (1644–1911 гг.). Её основой чаще всего были не оригинальные сюжеты, а переработанные легенды, народные предания и исторические события.
Китайская театроведческая традиция видит в спектакле синтез нескольких равноправных элементов:
Чан — пение и декламация;
Джао — жесты и движение;
Да — борьба и акробатика.
Инструментальная музыка в этой системе не считается самостоятельным элементом, а воспринимается как аккомпанемент. Даже в китайских словах, обозначающих театр, музыку редко упоминают напрямую, в то время как европейцы часто воспринимают музыку как главную основу китайского спектакля. Поэтому некоторые авторы предлагают называть эти формы не «оперой», а «музыкальной драмой» — термин более точный, хотя сами произведения отнюдь не всегда драматичны по жанру.

Разнообразие форм и доминирование Пекинской драмы

В Китае с давних времён существовало множество разновидностей традиционного театра. Они отличались характером музыкального сопровождения, манерой пения, составом ансамбля, диалектом и интерпретацией образов даже в одной и той же пьесе. Но при этом все они сохраняли общие черты китайского театрального канона: символическое действие, яркую пластику, условную декорацию и строгую иерархию образов. Наиболее распространённой и выразительной формой стала Пекинская музыкальная драма, которая в полной мере передавала дух и характер всей традиционной театральной культуры.
Постоянные китайские театры действовали во всех крупных городах Дальнего Востока России. Во Владивостоке, например, к началу XX века работали как минимум три театра: один располагался на Пекинской улице, другой — на Корейской (театр Ван Тысина), третий — на Семёновской. Однако скопление китайцев в центре города, особенно в местах массовых зрелищ, вызывало резкое недовольство властей и русской полиции. В Благовещенске местные власти постепенно перенесли китайский театр из центра в китайский квартал, а затем вообще закрыли его из-за беспорядков и скопления преступного элемента. В других городах, вроде Николаевска на Амуре, губернатор Сахалинской области даже официально запрещал китайские представления, указывая, что они «причиняют хлопоты местной полиции».
Контроль властей и цензура
Дальневосточные власти пытались регулировать китайский театр через полицейский и цензурный контроль. В Благовещенске, например, разрешение на постановку пьес требовалось получать у местной цензуры, связанной с Восточным институтом, чтобы избежать «вредных по содержанию» "номеров" в театре. Опасались, что популярные у китайцев эротизированные или провокационные сюжеты могут привлечь и русскую молодёжь. В тех же городах, где китайский театр действовал только несколько месяцев, такие опыты действительно приводили к росту интереса со стороны местной молодёжи.
В других случаях чиновники прямо настаивали, чтобы театр открывался не в центре города, а в районе, отведённом под китайский квартал. Комиссар Амурской области, например, предлагал разрешить китайскому театру занимать помещение бывшего цирка на Зейской улице лишь в границах китайского квартала, чтобы избежать массового скопления китайцев в самом центре города. Подобные театры обычно насчитывали десятки, а иногда и сотни актёров и обслуживающего персонала, не считая мелких торговцев, стихийно собирающихся вокруг здания. Это, по мнению чиновников, делало присутствие театра в центре города абсолютно нежелательным.

Обстановка и убранство китайского театра

Внешний вид и внутреннее устройство китайского театра в Китае и на русском Дальнем Востоке различались мало. В городах подобные здания казались скорее деревянными сараями с низкими, одноэтажными фасадами, прячущимися между узкими, тесно застроенными улицами. В крупных китайских центрах, однако, встречались и более крупные, декоративно оформленные театральные здания, а во Владивостоке китайские театры часто размещались в каменных домах, что придавало им более «официальный» статус.
Во Владивостоке театр Ван Тысина на Корейской улице располагался в каменном здании и был рассчитан на 400 человек, ещё один театр занимал капитальное здание на Семёновской. В Китае массовая реклама тогда почти отсутствовала, вместо афиш перед входом выставляли реквизит и предметы, символизирующие сегодняшний спектакль — например, куклы или крупные элементы костюма. Зритель, увидев, например, «пару крюков» из пьесы Хуань тао или «памятник» из легенды о смерти Янь Цзио, сразу понимал, что ставят сегодня.
Внутри сцена была простой: голые столбы, некрашеное дерево, перила, без привычных декораций и занавесов. В зале выделяли партер и балкон, который делился на ложи. Наиболее почётные места находились в двух ближайших рядах к сцене. Между скамьями партера ставили столы, чтобы зрители могли во время спектакля есть и пить. Сначала такие театры называли чайными садами или чай юань, ведь их основной функцией было не столько сценическое искусство, сколько место встречи, беседы и обмена новостями. Само представление часто было лишь дополнительным развлечением.

Билеты, программа и зрительский ритуал

Места в зале не нумеровались: кто пришёл раньше, садился ближе к сцене. Входящего посетителя тут же приветствовал местный «капельдинер», который подыскивал ему место, ставил подушку на скамью и вскоре приносил чайник с ароматным чаем. В качестве программки продавали крошечный листок желтой бумаги стоимостью в одну мелкую монету, размером примерно с две спичечные коробки: на нём кратко записывали названия пьес вечера. Более дорогая программа, за два монеты, была втрое больше, писалась на красной бумаге, с чёткими иероглифами, но и там не указывали фамилии актёров.
Завсегдатаи театра, однако, могли по названию пьесы определить, какие исполнители выйдут на главные и второстепенные роли. Роль актёра в спектакле публика узнавала от него самого: при первом появлении на сцене он представлял своё сценическое имя, фамилию и в нескольких словах описывал судьбу героя, тем самым выполняя и повествовательную, и «титровую» функцию.
Как правило, сцена была квадратной и открыта с трёх сторон; её запрещалось обращать на запад, потому что китайцы связывали запад с влиянием «белого тигра» — небесного созвездия, которое считалось несущим несчастье.
Устройство Владивостокского китайского театра
Один из Владивостокских китайских театров, открытый в мае 1899 года, стал местным событием и был описан как своеобразное деревянное здание, обшитое снаружи цинковым железом, с интерьером, выкрашенным масляными красками серого и белого цветов. Его построил местный купец по имени Чэнь Шаньли, потратив на это около 5 700 рублей. В здание вели четыре входа, а в кассе продавцом билетов служил русский, получавший за день один рубль. Ступив внутрь, зритель попадал на балкон, который с трёх сторон обрамлял партер.
На балконе располагались самые дешёвые места по 50 копеек. Деревянная решётка отделяла балкон от партера, где в три ряда стояли высокие, почти квадратные столы, огороженные скамейками. Зритель садился спиной к сцене, а «лошади» (видимо, особые возвышенные места) располагались на втором этаже по двум боковым сторонам — по четыре такие ложи. Некоторые закрытые ложи имели навес из материи и кисейных тканей, остальное пространство второго этажа занимали столы.
Длина партера составляла примерно пять саженей; здесь были самые дорогие места, стоимостью до двух рублей. Спектакли шли с 19:00 до 11 или 12 часов ночи, и за это время можно было посмотреть несколько пьес и гимнастические номера. В цену билета входили чай и полотенца для вытирания потного лица, а за отдельную плату предлагали сушёные арбузные семечки, сушеные фрукты и овощи, пиво, лимонад и «другие воды». Всего в театре работало около 30 слуг, но прямой заработок им из антрепризы не полагался: по окончании представления они ходили по залу и собирали мелкие деньги у зрителей.
Сцена, как и в европейских театрах, была приподнята, но без традиционных декораций, занавеса, рампы и суфлёрской будки. Единственным украшением служили зеркала китайской работы, а в глубине сцены ставили диван, несколько скамей и стол с музыкальными инструментами, где размещался оркестр. Количество музыкантов обычно было меньше, чем инструментов: каждый из них играл на нескольких инструментах во время спектакля.

Звучание китайской музыки

Современники отмечали, что уже в дворе, который окружал театр, их встречал странный, для европейского уха почти «диссонирующий» звук китайского оркестра. Смешение барабанов, бубнов, тарелок, треугольников, флейт, двухструнной скрипки эрху и стук по шлифованным камням создавало ритмизированный, но чуждый европейскому слуху колорит. Некоторые читатели вспоминали, что после целого вечера в театре они ещё несколько дней «слышали» эти звуки в голове, как после особенно сильного музыкального впечатления.
Костюмы и сценическая одежда
Одежду в китайском театре нельзя считать просто «платьем актёра»: каждый костюм — это часть языка образа, совокупность знаков, по которым зрителю сразу были понятны возраст, социальный статус, профессия и даже моральный облик героя. В китайском театре традиционно не было слова «костюм» в нашем понимании; вместо этого речь шла о «партиях одеяний» — строго определённых сочетаниях тканей, фасонов, цветов и отделки, закреплённых каноном жанра.
Яркие, шёлковые одеяния высокопоставленных чиновников, императоров и военных героев контрастировали с более сдержанными тонами, которые носили простые горожане, монахи или крестьяне. Цвета имели значение: золотое и жёлтое символизировали власть, красное — счастье и благополучие, чёрное и белое — траур и смерть. Украшения и шитые узоры на костюмах подчёркивали положение персонажа в иерархии, а длина и ширина рукавов часто указывали на его внутреннюю силу и волю.
Переодевание в китайском театре происходило почти на глазах зрителя, но в специфических условиях. В зрительном зале актёры не переодевались конечно, однако за сценой всё было иначе: в небольшой комнате, где одновременно помещались и костюмы, и реквизит, артисты за считанные мгновения меняли один образ на другой. В этой же комнате, как говорили очевидцы, стояли столы, заваленные расшитыми халатами, опоясками, поясами и шляпами, а где-то между ними на скамейке или прямо на полу актёр облачался в новый костюм перед следующим выходом.

Уборная и «кухня» китайского театра

Уборная и костюмерная в китайском театре, как и в Китае, располагались непосредственно за сценой, в одной тесной, перегруженной вещами комнате. Это не было похоже на современную, чисто-служебную зону: эта комната одновременно служила гримёркой, складом костюмов, местом для мелких разборок и для быстрых решений перед следующим выходом. В такой комнате было почти невозможно разобраться, где кончается театр, а где начинается кухня самой жизни труппы.
Переодевались как могли: кто-то на скамье, кто-то прямо на полу, а иногда — на длинном, широком столе, на котором помимо него самого лежали разбросанные халаты, пояса, шляпы и шёлковые пояса. На этом же столе могли стоять чашки для чая, смешанные с банками краски для грима, а рядом валяться старые туфли, которые ещё не успели вернуться на свои полки. Потерянная пуговица, смятый пояс, пятно краски на дорогом шелке — всё это было частью повседневной картины, которую актёр проходил каждый вечер.
В конце уборной, за временной перегородкой, у стены был установлен большой деревянный таз, выполнявший функцию примитивного унитаза. В условиях почти непрерывной работы он часто не очищался в течение всего представления, а число людей, которые через него проходили, было огромно: актёры, слуги, музыканты, а иногда даже любопытные посетители. В гримёрке всегда толпился народ: кто-то переодевался, кто-то суетился с костюмами, кто-то просто пережидал свой выход, стоя у стены и с любопытством глядя на происходящее.
Такая уборная отражала и сам дух китайского театра: грязная, перегруженная, но живая, где между делом разрешались конфликты, решались споры, передавались новости и слухи, а одновременно с этим актёр шагал в великолепный, символический мир пьесы, выныривая из крохотного, тесного, почти неудобного пространства на ярко освещённую сцену.
Владивосток становился всё более заметным центром китайского театрального мира на русском Дальнем Востоке. Уже к концу XIX — началу XX века в городе действовали, повторюсь, три основных китайских театра: один на Пекинской улице, другой на Корейской (театр Ван Тысина), третий — на Семёновской. Каждый из них был не просто «домом для пьес», а настоящим социальным центром, где китайцы собирались не только ради представлений, но и ради общения, деловых встреч, обмена новостями с родины и торговыми делами.

Театр как часть китайского квартала

Во Владивостоке китайский театр органично вписывался в жизнь криминального квартала «Миллионки» и других кварталов, где жили азиаты. Площадь перед театром быстро превращалась в мини рынок: у стен здания собирались мелкие торговцы, предлагающие закуски, чай, сладости, игрушки и лотерейные билеты. В часы спектаклей между зрителями и артистами проносилась лёгкая, но ощутимая вибрация городской атмосферы: смех, шум, аплодисменты, звон бубнов и барабанов, крики продавцов, шорох материй и шелковой одежды — всё это складывалось в особый звуковой фон китайской части Владивостока.
Публика была разнообразной: от крестьян-сезонников, приезжавших в порт на короткий срок, до состоятельных купцов, владеющих лавками и мелкими складами. Для бедных китайцев театр был доступным удовольствием — они могли стоять в партере по несколько часов, платя буквально несколько медных монет, а богатые торговцы покупали закрытые ложи, где можно было есть, пить чай и обсуждать сделки, едва отвлекаясь на сцену. Так китайский театр во Владивостоке становился не только культурным, но и экономическим узлом, вокруг которого крутились деньги, репутации и сферы влияние.
Вечерняя жизнь Владивостока и китайский спектакль
Китайский спектакль во Владивостоке обычно начинался поздним вечером и продолжался до поздней ночи, что превращало этот район города в одну из самых оживлённых зон после захода солнца. Пока в центре города с тускло освещёнными фонарями и строгим патрулем полиции царила тишина, на китайской стороне шумели оркестры, раздавались звуки ракет и фейерверков, а вдоль улиц вспыхивали фонари у входов в театры.
Для русских горожан такой распорядок казался странным и порой пугающим: они не понимали, как люди могут столько часов сидеть за столами, есть, пить чай и одновременно смотреть на условные, почти символические движения на сцене. Русские власти и часть интеллигенции часто воспринимали китайский театр как «дикое зрелище», чуждое европейскому вкусу, но в то же время это не мешало отдельным наблюдателям находить в нём особую красоту — в ритме, пластике, музыке и языке жестов, которые европейцу сначала казались хаосом, а потом постепенно раскрывались как сложная система условной эстетики.
Политика, китайский театр и китайская община
Китайский театр во Владивостоке был связан не только с культурой, но и с политикой. Власти видели в больших собраниях китайцев в центре города риск для общественного порядка, а полиция и местные чиновники регулярно жаловались на возможные беспорядки, стычки, а также на опасность проникновения криминального элемента в театральные залы. Власти пытались регулировать и содержание спектаклей, опасаясь революционных или слишком критичных сюжетов, способных подорвать стабильность.
Но для китайской общины театр был не только местом отдыха, но и формой само презентации, способом сохранить связь с родиной и своими традициями в условиях эмиграции. Спектакли часто рассказывали об императорах, героях, мудрых учителях, верных слугах и преданных жёнах — это было идеальное пространство, где можно было не только забыться, но и вновь прочувствовать своё «китайское лицо». В китайских театрах Владивостока актёры и зрители как бы вместе создавали особый культурный остров: пусть физически они находились в России, на русском Дальнем Востоке, но во время представления границы стирались, и город ненадолго становился одновременно и китайским, и дальневосточным.
В китайской культуре театр всегда был тесно связан не только с развлечением, но и с религией, культом богов и духов. Спектакли часто ставились не ради «чистого искусства», а как часть религиозного праздника, благодарственного жертвоприношения или молебна — и в этом смысле китайский театр во Владивостоке и на других русских побережьях отражал ту же традицию, перенесённую из родных краёв.
Спектакли перед богами
Ключевое понятие здесь — кань си («подношение спектакля»): так называли спектакль, который ставился специально для богов, особенно перед кумирней или храмом. Считалось, что боги, духи и покровители местности не только видят и слышат представление, но и наслаждаются им, как настоящие зрители. В китайском мировоззрении сцена — это не только место для людей, но и мост, связывающий мир живых с миром богов и духов.
Во Владивостоке и других городах Дальнего Востока китайские спектакли часто устраивались возле кумирни или китайского храма, особенно в дни праздников богов наподобие Гуан-ди (Гуань Юй), бога войны, покровителя купцов и воинской доблести. Перед храмом разбивали временный театр: на площади, напротив алтаря, сооружали простую сцену, а зрители — и боги — смотрели в одну сторону.

Место кумирни и расположение сцены

Кумирня или малый храм обычно находился на возвышенном или центральном месте в китайском квартале. При постройке временного театра это было непременным условием: сцену устраивали строго напротив кумирни, чтобы сияющие боги на алтаре могли «видеть» происходящее и принимать благодарность и уважение. Для китайцев это было не метафорой, а реальной частью ритуала: если сцена не была направлена к богу, баланс энергий нарушался, духовная польза от представления могла снизиться, а иногда — и навредить.
Гуан-ди был одним из главных «театральных зрителей» таких представлений. Его изображение в кумирне стояло на особом постаменте, с красным лицом, длинной бородой и символическим мечом. В китайской традиции Гуан-ди считался не только богом победы и воинской чести, но и покровителем верности, справедливости и деловых союзов. Потому пьесы, которые ставили перед его алтарём, часто были связаны с подвигами верных слуг, преданных воинов, честных чиновников и борьбой добра против зла — сюжеты, которые должны были угодить и Гуан Ди, и его земным поклонникам зрителям.

Театр как ритуал и благодарственное жертвоприношение

Спектакль перед кумирней мог быть частью благодарственного ритуала: китайская община заказывала «подношение сцены» после того, как удачно прошёл год торговли, был завершён крупный контракт, или купцы пережили мореходные риски. Тогда богам выражали благодарность не только молитвами и ладаном, но и зрелищем — спектаклем, на который приходило много людей, было шумно, играли оркестры, взлетали ракеты, танцевали драконы.
Считалось, что чем более ярким и живым было представление, тем больше радости оно доставляло богам. Хорошая игра актёров, чистые костюмы, пышные декорации и акробатические номера — всё это воспринималось как «дар» богу, а не только как развлечение. Если богу «понравилось» представление, верили, что он продолжит покровительствовать купцам, рыбакам, морякам и всем, кто приходил в этот город работать.
Боги зрители и зрители люди
Во время таких спектаклей перед кумирней и в самом театре создавалось особое ощущение: казалось, что сцену смотрят одновременно два зала — один из людей, собравшихся на площади или в зале, другой — боги и духи, сидящие в кумирне. В пространстве китайского театра было несколько «уровней» зрительности: земные зрители — купцы, рабочие, чиновники, семьи, божественные зрители — Гуан-ди, боги дома, боги дорог, боги моря и другие покровители, чьи изображения стояли в кумирне; духи умерших — предков и погибших, которым посвящались отдельные пьесы.

Неудивительно, что актёры во время этих представлений часто испытывали особое напряжение: они знали, что играют не только для людей, но и для сил, которые, по верованиям, могут как наградить, так и наказать. Поэтому перед спектаклем нередко проводили малые ритуалы у кумирни: жгли бумажные деньги, светили лампадами, произносили короткие молитвы, чтобы получить благословение богов и избежать неприятностей.

Спектакль как «общее пианино» для богов и людей

Владивосток, как и многие города, где были китайские кварталы, жил в ритме таких праздников. В дни, когда перед кумирней Гуан-ди или других богов ставили пьесу, весь китайский квартал словно «включался» в особый режим: улицы украшались, в зданиях кумирни выставляли дополнительные фонари, а в театре собирались лучшие актёры из разных трупп. Люди приходили, чтобы посмотреть на спектакль, но, и чтобы почувствовать связь с богами, которые как будто тоже сидели в первых рядах, оценивая их поступки и верность.
Так китайский театр во Владивостоке стал не только местом отдыха, но и космологическим механизмом: он связывал небо и землю, богов и людей, империю в воспоминаниях и эмиграцию в реальности. Каждый спектакль перед кумирней был как диалог, в котором китайцы могли участвовать, чтобы снова услышать голос богов, увидеть их одобрение и получить силы для нового трудового дня в чужом городе на русском Дальнем Востоке."
Домой
Вернувшись домой
Сегодня Анна проснулась вся в слезах. Ей снилась её гувернантка, которая задавала вопрос по теме урока. Анна, конечно же, ответила на вопрос и сказала гувернантке, что готова к следующему вопросу контрольной работы. Вопрос последовал, но почему-то был задан мужским голосом. Облик гувернантки во сне дрожал и двоился, но она продолжала, как ни в чём не бывало, задавать Анне вопрос на французском. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы девушку не разбудил Ли Вэй.
Однако даже после того, как она открыла глаза, мужской голос продолжал ей задавать вопрос на французском языке.
Ли Вэй засмеялся:
— Ты снова включила искусственный интеллект! На каком это языке он говорит?
— На французском, — машинально ответила Анна, прикрывшись простыней, — мне приснилось, что идёт урок и моя гувернантка-француженка проводит со мной урок по французскому языку.
— А вот что тебе приснилось? — усмехнулся Ли Вэй. — Ты так громко разговаривала во сне, поэтому нет ничего удивительного в том, что искусственный интеллект решил, что ты с утра пораньше хочешь пообщаться с ним на французском. Я зашёл сказать тебе, что завтрак готов. Через час мне нужно отправляться на работу. Я уже позавтракал, но если хочешь, я посижу с тобой рядом, пока ты завтракаешь. Я знаю, что ты не любишь кушать одна. Приводи себя в порядок, а я подожду тебя в столовой.
Много времени на то, чтобы привести себя в порядок, Анне не потребовалось. Она была молода, свежа и прекрасна. Достаточно было умыться холодной водой, и её кожа засияла здоровьем и светом.
Посмотрев на себя в зеркало, Анна обнаружила складку на лбу. Девушка даже не собиралась скрывать, что тоскует и скучает по дому, но Анна не была плаксой. Она не желала ходить по дому с грустным лицом. Когда завтрак был закончен, Анна попросила Ли Вея кое о чём.
— Я хочу вернуться домой. После сна, который мне приснился, я хочу этого ещё сильнее. Давай попробуем сделать то, что уже делали. В прошлый раз мне не удалось вернуться домой, давай попробуем это сделать ещё раз.
— Хорошо. Я сам хотел предложить тебе это. Значит, делаем так же, как в тот раз, когда мы перенеслись сюда: одной рукой я дотронусь до медальона, другой рукой возьму тебя за запястье. Ты позавтракала? В таком случае давай перейдём в гостиную.
— Да, — Анна кивнула, — завтрак был как всегда вкусный. Только боюсь, что тебе придётся меня подождать. Я хотела бы переодеться в то платье, в котором перенеслась в этот век.
— Ты такая предусмотрительная! — улыбнулся Ли Вэй. — Конечно, тебе нужно переодеться, но не надейся слишком сильно, что в этот раз всё получится. Я боюсь, что ты разочаруешься и будешь опять плакать.
Анна переоделась быстро.
Несмотря на предупреждение Ли Вея, разочарование её не постигло. Разочарованным остался только Ли Вэй. Собственно, начиналось всё так же, как и в прошлый раз. После того как юноша взял Анну за руку и дотронулся до медальона Гуаньди, началась тошнота и головокружение. Земля пошла кругом, в ушах зажужжало, а живот скрутило. Анна инстинктивно схватилась за стену, но Ли Вэй крепко держал её за запястье, не давая упасть.
Однако, когда Ли Вэй пришёл в себя, то увидел, что его ладонь пуста и Анны в гостиной нет. Перенос был благополучным только для Анны.
Юноша не ожидал, что останется один. Он был готов отправиться хоть на край света, но только чтобы рядом с ним была Анна.
После того как тошнота прошла, девушка медленно открыла глаза. Её тело казалось ватным, ноги не слушались, в висках стучало молотом. Дезориентация накрыла с головой: где она? Это то место? Воздух казался густым, тяжёлым, пахло воском, лавандой и чем-то старинным — пылью, которая веками оседала на стенах. Анна сделала глубокий вдох, пытаясь заставить мозг сориентироваться. Тошнота отступала, но головокружение сохранялось. Она судорожно сглотнула, поправила платье и впервые смогла осмотреться вокруг.
И тут её сердце замерло — она узнала эту комнату. Это была её комната, её дом, её предшествующая жизнь.
Комната изменилась. Окна были закрыты тяжёлыми дубовыми ставнями, которые закрывались снаружи на массивный железный замок. Комната тонула в густом полумраке, освещённая лишь несколькими горящими свечами в резных подсвечниках на тумбочке у изголовья кровати. Мягкое дрожащее пламя отбрасывало длинные пляшущие тени на обои с цветочным узором, на тяжёлые портьеры, на старинный комод с зеркалом. Дверь тоже была закрыта снаружи, и слышно было только тиканье настенных часов да осторожное шуршание мыши за обоями.
Кое-как отдышавшись, Анна постучала в дверь. Сначала ничего не произошло. Прошла долгая минута, ещё одна. Потом раздался скрип засова, дверь открылась, и в комнату вошла мама.
— Тебе уже легче, Анна? — вытирая слёзы, спросила она.
— Мама, а почему окна и двери закрыты? — переведя дыхание, спросила Анна. — Могу ли я выйти на улицу?
— Ты была больна, — тихо сказала мама, садясь на краешек кровати и беря дочь за руку. — Ты кричала и просила вернуть тебя домой. Когда я напомнила, что ты сейчас находишься дома, ты начала кричать, что это не твой дом и не твой город. Ты бормотала на каком-то странном языке, называла какие-то имена, звала кого-то по имени...
— А.… — в комнате повисла тишина, во время которой Анна вдруг поняла, что-то видение, которое пришло к ней, когда она ударила в гонг, было о девушке, которая похожа на неё как две капли воды. Та девушка, которую она видела в уменьшенном зеркале гонга, это была она сама из будущего, точнее — она из прошлого, попавшая в иной мир. — Да, я была больна, но сейчас я в порядке. Я дома, и ты — моя любимая мама. Можно снять ставни с окна?
— Слава Богу, мои молитвы в храме были услышаны, — мама вытерла слёзы платком. — Ты действительно моя доченька, моя Анна. Давай дождёмся доктора, это он велел закрыть окна ставнями и повесить на дверь твоей комнаты замок. Доктор должен явиться с минуты на минуту.
Однако доктор явился лишь к вечеру. Он был недоволен, что его оторвали от партии в бридж, и зашёл в дом Анны с нахмуренным лицом. Доктор из тех людей, которые, поставив один раз диагноз, никогда его не меняют. Но на этот раз нашла коса на камень. Как доктор ни пытался найти в нынешней Анне изъян, навесить на неё ярлык психически больной девушки — ему так и не удалось.
С одной стороны, конечно, было хорошо, что Анна, по мнению доктора, пришла в себя. Это показывало, что лечение доктора принесло результаты. Но с другой стороны, доктор, которому хорошо платили за лечение в этой семье, ещё не был готов подтвердить, что Анна излечилась полностью.
Безусловно, было разрешено распахнуть ставни и снять замок с двери, но самостоятельные прогулки по городу были ещё запрещены — только в сопровождении слуг.
Доктор уже хотел покинуть дом, но вдруг ему в голову пришла мысль, и он задал Анне вопрос:
— Милочка, — он ещё раз измерил пульс, — а где та одежда, которую в прошлый раз вы так отчаянно защищали? Вы тогда кричали, что у вас дома все девушки ходят только так.
Анна поняла, что от её ответа зависит её свобода. Она решила подбирать слова тщательно:
— Господин доктор, ваше лечение дало отличные плоды. Вероятно, у меня было умопомрачение, но теперь всё прошло. Как только я пришла в себя, я велела слугам сжечь эту странную одежду. Мне комфортно только в той одежде, в которой я нахожусь сейчас. Ещё раз прошу прощения, что потратила ваше время и силы. Мы решили с мамой отблагодарить вас премией в тройном размере.
Когда удовлетворённый доктор ушёл, и Анна наконец осталась в своей посветлевшей комнате одна, первое, что она сделала, — это затушила свечи.
Вечером комната погрузилась в глубокую темноту. Только узкие полоски света пробивались сквозь щели в окнах, рисуя на полу тонкие линии, словно решётка. Тишина стала ещё гуще, тяжелее. Анна слышала только собственное биение сердца да далёкий шум ветра за окном, который свистел в вершинах деревьев. Воздух стал прохладнее, и Анна почувствовала, как по спине ползут мурашки.
С тенями в комнате пришли воспоминания. Анна вспомнила Ли Вэя — его улыбку, его горячие руки, его голос, который говорил ей: «Со мной всё будет в порядке». Она вспомнила Пекин, театр «Лиюань», полёт на самолёте, медальон Гуаньди, который сжался в его ладони, как живой. Вспомнила аромат благовоний в храме, звук барабанов, яркие костюмы актёров пекинской оперы.
И было так больно.
Да, сейчас это был её мир — мир, куда она так стремилась. Это был дом, где она выросла, где жила её мама, где всё было знакомо и безопасно. Но почему же её сердце так болезненно сжалось, когда она вспомнила о Ли Вэе, который остался там — в том прекрасном будущем, о котором она теперь могла только мечтать?
Он остался один. В незнакомом времени, в чужом веке, без неё.
Анна села на кровать, обхватив колени руками, и прижалась лбом к коленям. Слезы снова покатились по щекам, но она не утирала их. Она позволяла себе плакать, потому что знала: никто не увидит.
Впрочем, пока у Анны оставалась ещё надежда. Она надеялась, что Ли Вэй тоже переместился вместе с ней из будущего в прошлое. Что где-то в этом городе, в этом мире, он тоже очнулся и ищет её. Что он не исчез, не остался один в Китае в XIX веке без неё.
Анна вытерла слёзы и подняла голову. В темноте комнаты ей показалось, что она увидела отблеск — слабый, золотистый, как будто от медальона. Или ей просто привиделось?
Она встала, подошла к окну и дотронулась до холодного стекла.
— Ли Вэй, — прошептала она. — Если ты здесь, дай мне знак. Я жду тебя.
Ветер за окном замолчал. Тишина стала ещё глубже. Но Анна не сдвинулась с места. Она ждала. И надеялась.
Даос нашёлся
Три месяца спустя
Это случилось через три месяца. На улице по-прежнему был конец XIX века. Анна сидела в театре за небольшим лакированным столом, накрытым красной скатертью. Рядом с ней сидел Ли Вэй — обычный китайский юноша, приехавший на заработки из Шаньдуна во Владивосток к своему дедушке. Он наслаждался спектаклем, но иногда переводил взгляд на Анну, и сердце его начинало сжиматься от тоски.
Анна после излечения изменилась. Она стала задумчивой, отстранённой. Её глаза, когда-то такие тёплые и радостные, теперь иногда смотрели куда-то вдаль, словно видя что-то невидимое для других. Когда Ли Вэй пытался взять её руку в свою, она деликатно, но настойчиво отнимала руку. Юноша не знал за собой никакой вины — он любил свою девушку так же горячо, как и прежде, но она почему-то перестала его любить.
Внезапно актёр, который играл воина, прообраз которого впоследствии стал богом Гуань-ди, возвысил голос до невероятной громкости и высоты и указал пальцем прямо на Анну. Его голос прогремел, как удар грома, перекрывая музыку барабанов и скрипок.
Зрители повернулись к Анне. Анна обернулась назад — она подумала, что актёр показывает на кого-то, кто находится за её спиной. Однако её столик сегодня был последним в ряду, и за её спиной никого не было.
Далее произошло ещё кое-что более невероятное: актёр, играющий воина, вдруг соскочил с небольшой сцены в три шага преодолел пространство между сценой и тем местом, где сидела Анна. Человек приблизился к девушке так стремительно, что она даже не успела испугаться.
Подойдя к столу, где сидела Анна, актёр, которого за маской было невозможно узнать, обратился к девушке:
— Анна, наконец-то я тебя нашёл! Это же я!
Мужчина сорвал с себя маску.
Однако этот человек не был знаком Анне. Увидев, что актёр схватил Анну за руку, Ли Вэй поднялся со своего места. Назревал скандал.
Вы в недоумении? Вам не понятен этот резкий переход? Тогда давайте вернёмся на три дня назад — туда, где Ли Вэй из будущего наконец встретил старого продавца антиквариата.
Как вы знаете, с момента переноса Анны прошло три месяца. Ли Вэй XXI века страдал, но сделать ничего не мог. По прошествии трёх месяцев ему понадобилось отправиться в Пекин. Когда все дела были сделаны, он решил — без надежды, а скорее для очистки совести — пойти на рынок антиквариата.
Старика у ворот он заметил ещё издали. Да, действительно, старик был удивительно похож на дедушку Ли Вея. Юноша оглянулся: женщины, которая уверяла его, что продажа антиквариата прямо на газете запрещена, за прилавком не было. Вдруг Ли Вею пришло в голову, что старик у ворот — это только обман зрения, но к счастью, второй взгляд подтвердил то, что он увидел с самого начала.
Старик спокойно сидел, опираясь на железные ворота, а перед ним на старой газете десятилетней давности лежал всякий антикварный хлам.
Газета была пожелтевшая от времени, края изорваны, столетней, а может даже более давности, текст местами стёрся, но заголовки ещё различимы.
Итак, газета была пожелтевшая от времени, края изорваны, текст местами стёрся, но заголовки ещё различимы. Это была китайская газета «Утраве бerror» («Утренний вестник»), датированная 1891 годом. На первой странице крупными иероглифами писалось о восстании в провинции Шаньдун — тысячи крестьян восстали против либеральных реформ императора Цзаицяна. Под заголовком — изображение дракона, свернувшегося в кольцо, с надписью: «Императорская добродетель защитит народ от бунта».
Далее шла заметка о потрясении в Пекине — пожар в Запретном городе, который уничтожил три павильона императорского дворца. Огонь бушевал всю ночь, но духи защитили императорскую семью. Под Новым заголовком — изображение горящего дворца с фениксом, парящим над пламенем.
Третья заметка сообщала о смерти известного даосского мастера в горах Тайшань. Мастера звали Чжан Даолин, он прожил 187 лет и перед смертью передал секрет бессмертия своему ученику. Газета писала: «Даос достиг пути вечной жизни, его дух теперь охраняет горы».
Внизу страницы — реклама: «Продаётся антикварные мелочи: старинные монеты, медальоны, маски для оперы, деревья бонсай. Цена договорная». Практически под этой рекламой было фото медальона, который позже как вы знаете стал ключом ко всему.
— Наконец-то я тебя нашёл», — сказал Ли Вей, подходя к старику. — Я много раз приходил на этот рынок, но женщина за прилавком сказала мне о том, что запрещено торговать без разрешения на улице.
— Вероятно, ты приходил не в то время, — усмехнулся старый Даос. — Осмотрись вокруг. Эта женщина говорила тебе, что меня не существует?
— Нет, — удивлённо протянул Ли Вей. — Сейчас за прилавком торгует совсем другая женщина. Погоди, а куда делись камеры? И форма прилавка совсем другая! Что происходит?
— Поле энергии нестабильно, оно бурлит и взрывается отчаянием. Иногда ты веришь, а иногда нет. Бриллиант, который был в твоих руках, ты добровольно отдал. Ты понимаешь, о чём я говорю?
Юноша кивнул.
— Всё приходит в своё время, — проговорил Даос. — Нужно только внимательно смотреть и слушать. Сегодня тебе повезло, но это не значит, что везение будет длиться вечно. Скажи мне, что ты хочешь, я попытаюсь помочь тебе.
Ли Вэй опустился на колени:
— Я понял. Ты действительно тот, с кем я жил в прошлом? Ты мой дедушка?
— Всё может быть, — старый мужчина ободряюще похлопал Ли Вея по плечу. — Я живу так долго, что иногда сам не верю, что, до сих пор жив. Береги своего дедушку, похожего на меня. У него важная миссия, и ты должен помочь ему её выполнить.
— Но как же я помогу ему, если он остался в конце девятнадцатого века, а я живу сейчас здесь, в двадцать первом веке?
— Однако ты переживаешь не только о том, что дедушка остался там один в том далёком прошлом? — усмехнулся в длинную бороду старый Даос. — Кто она, та девушка, которая не отпускает тебя ни днём ни ночью? Она тоже из прошлого?
— Да, — Ли Вэй опустил голову. — Она там, а я здесь. — Великий учитель, помоги мне снова встретиться с ней.
— Разве ты потерял медальон?
— Нет, он всегда со мной, я никогда не снимаю его.
— Тогда в чём дело? Почему ты не можешь перенестись туда, куда тебе надо?
— Я стараюсь, но у меня не получается.
— Покажи мне медальон, но не снимай его с шеи.
Ли Вей тут же сделал то, что сказал ему старый мужчина.
Старый Даос не пытался дотронуться до медальона, потому что для него это было сейчас просто опасно. Медальон давно признал своим хозяином Ли Вея, и неизвестно, как бы отреагировал, если бы его взял в руки другой человек.
— Всё в порядке», — сказал старый мужчина. — Видишь яркое красное пятно на медальоне? Когда решишь, что готов перенестись сквозь время, обхвати медальон одной рукой, другой рукой дотронься до красного пятна. Только будь внимателен и помни: каждое обращение к медальону меняет не только пространство вокруг тебя, но и тебя самого. Есть закон вселенной: два одинаковых человека не могут находиться в одной точке пространства. Ты должен помнить об этом. И самое главное: ты не должен забывать о предназначении этого медальона. Медальон отправляет человека в прошлое или будущее, чтобы исправить несправедливость.
Что же... Оглянись вокруг, что ты видишь?
Ли Вэй оторвал взгляд от медальона. Глаза старика поощрительно улыбались ему. Повинуясь этому взгляду, Ли Вэй послушно оглянулся вокруг.
Солнце, до сих пор сидевшее за тучами, вдруг выглянуло и осветило рынок. Луч солнца моргнул, мир вдруг стал серым, а потом снова ярким. Павильоны стали такими, какими он видел их три месяца назад. Из павильона выглянула знакомая женщина-продавщица и махнула Ли Вею рукой. Ли Вэй машинально махнул рукой в ответ и снова посмотрел туда, где сидел старый продавец антиквариата.
Только сейчас Ли Вэй увидел, что ворота изменились — на них был совершенно другой рисунок. Рисунок ворот был другой, асфальт свежий, а старый продавец антиквариата опять исчез.
Делать было нечего, Ли Вэй вернулся домой. Помня слова старого мужчины, он не торопился с переносом в прошлое — ему нужно было сосредоточиться и понять, что значили слова старого человека о главном.
Наконец он понял: главным была не только любовь Ли Вея к Анне, главным было сохранить кумирню, не дать чужой воле перенести этот буддийский храм в другое место. Конечно, Ли Вэй читал всю эту грустную историю с переносом кумирни с места на место, но медальон пришёл в его жизнь не просто так — значит, ещё есть надежда всё решить, по справедливости.
С момента встречи со старым даосом прошёл один день, потом ещё один, и наконец Ли Вэй решился: как старый продавец антиквариата ему и сказал, он положил медальон в одну руку и дотронулся пальцем другой руки до красного пятна на медальоне.
Дальше всё было так же, как и в прошлый раз во время переноса: голова кружилась, но тошнота быстро прошла.
Вокруг грохотала музыка — барабаны, скрипки, флейты, хлопушки. Он оказался прямо в эпицентре двигающегося к кульминации спектакля.
Более того, оказалось, что он сам сейчас был в образе главного героя спектакля — воина с чёрной маской.
Ли Вэй не понимал, как это произошло, но его тело двигалось само по себе. Губы, принадлежащие Ли Вею и всё-таки кому-то другому, пели воинственную арию высоким, пронзительным голосом. Руки поднимались к небу, вращали копьё с красным султаном, ноги двигались в строгом подчинении образа — плавные, точные, словно отрепетированные сто раз.
Он стоял на небольшой деревянной сцене, украшенной красными занавесями с золотыми драконами. Вокруг него — другие актёры в ярких костюмах: один в белой маске (предатель), другой в зелёной (демон), третий в красной (герой). Они делали синхронные движения, били в барабаны, кричали боевые кличи.
Атмосфера была горячей, напряжённой. Зрители сидели в тишине, затаив дыхание. Лишь изредка раздавалось шуршание ткани, когда кто-то тянулся к чайнику с чаем. На столах стояли чашки с чаем, тарелки с засахаренными фруктами, но никто не ел — все глазели на сцену.
Ли Вэй делал кульбиты, прыгал, кружился, копье сверкало в свете ламп. Он чувствовал, как его тело срослось с образом воина — это был Гуань-ди, бог войны, верный своему правителю, бесстрашный, справедливый.
В кульминационный момент он поднял копьё высоко над головой, подавая сигнал к финальной битве. Барабаны ускорили ритм, флейты зазвучали громче, актёры окружили его со всех сторон.
И вот он увидел её — в зрительном зале сидела Анна.
Девушка сидела неподвижно. Она не улыбалась, не пила чай, не ела засахаренные фрукты — она о чём-то сосредоточенно думала. Когда юноша, который сидел рядом с Анной, попытался взять руку Анны в свою, она отодвинулась.
Юноша был настойчив и попытался обнять Анну.
Вот здесь Ли Вэя переклинило. Не осознавая того, что делает, он прямо так, в сценической одежде, в маске, с копьём, спрыгнул со сцены и почти бегом направился к Анне. Люди расступались перед ним, кто-то вскрикивал, но он не остановился.
Подбежав к её столу, он проговорил:
— Анна, это я! Я перенёсся к тебе сквозь время!
Девушка недоуменно посмотрела на Ли Вея. Увидев, что она не узнаёт его, Ли Вэй вдруг понял: полному узнаванию мешает маска, которая по-прежнему была на его лице.
Однако, когда он сдёрнул маску, выражение недоумения так и не покинуло лица Анны.
Это было обидно.
Тогда, чтобы доказать девушке, что перед ней именно он, Ли Вей, юноша попытался взять руку Анны в свою.
Спутник Анны не выдержал наглости неизвестного актёра и просто с места в карьер ударил наглеца. Удар пришёлся точно в висок, мир поплыл, и Ли Вэй отключился.
Перед тем как отключиться, Ли Вэй увидел над собой знакомое до боли лицо.
Это был его двойник.
Да, вероятно, это был тот Ли Вэй из прошлого, но в таком случае кем сейчас стал он, Ли Вэй из двадцать первого века?
Лисы-оборотни
После спектакля
Очнулся Ли Вэй после того, как зрители покинули зрительный зал. Кто-то из театральной труппы помог Ли Вею раздеться. Грим снимался с трудом — все члены труппы уже разошлись, а он всё пытался оттереть лицо дочиста. В голове гудело и звенело, мало того, что его несчастное тело несколько часов назад перенеслось сквозь время и пространство, так ещё и его двойник избил его.
Вскоре с разгримировкой было покончено.
Выйдя на улицу, юноша огляделся. Театр, в котором он сегодня оказался, был зданием на каменной основе, с красными занавесями у входа и резными колоннами по бокам. Над дверью висел фонарь, тускло освещая вывеску с иероглифами «Театр пекинской оперы».
Ли Вэй знал, что Анна любит театр, любит театр даже больше, чем кино. Именно это давало надежду юноше, что он ещё встретится с Анной. Однако это произойдёт не раньше, чем через неделю.
Как я уже говорила, несмотря на то что Анна не училась в гимназии, а учителя к ней приходили частным образом, вся неделя у неё была расписана наперёд. В дополнение ко всему в субботу Анна ещё занималась французским языком с гувернанткой. Единственный день, который был у неё свободный, — это воскресенье. Получается, что сегодняшний день был именно воскресенье.
На улице была ночь, последний спектакль закончился в полночь. К сожалению, так как двойник Ли Вея обладал недюжинной силой, то та половина лица, на которую пришёлся удар двойника, болела нестерпимо. Однако маска закрывала опухшее лицо, и Ли Вэй смог доиграть спектакль. Тело само знало, что ему делать, и Ли Вэй смотрел на игру тела, в которое он вселился, со стороны.
Но, как я уже сказала, спектакль закончился, и юноша вышел на улицу.
Ли Вэй не волновался о том, где будет ночевать. Можно было обойти театр и остаться ночевать прямо там, в небольшой пристройке за театром, где актёры оставляли свои вещи. Можно было за несколько медяков остаться ночевать в курильне, пахнущей благовониями и вымоченным табаком, или этажом выше, у весёлых девочек, в небольших комнатках с шёлковыми занавесками и ароматом жасмина.
В общем, криминальный квартал Миллионка предлагал ночёвку, а также ночные развлечения на любой вкус и кошелёк.
Миллионка не спала никогда. even in the dead of night, улицы были наполнены людьми: китайские торговцы закрывали лавки, рабочие шли домой после смены, весёлые компании шумели у трактиров, где подавали горячий суп и водку. Лампы горели ярко, illuminating narrow alleyways, where shadows danced on the walls.
Из трактиров и других заведений доносились звуки музыки — вопели, пищали, завывали гусли, флейты, барабаны. Трактиры, девушки в ярких платьях манили прохожих в свои заведения. В некоторых переулках горели костры, и около них собирались нищие, грелись и делились едой.
На Миллионке были свои порядки: никто не трогал детей, не брал деньги у нищих, не мешал молиться в храмах. Но были и свои опасности: карманники, драки, поджоги, похищения. Юноши, только что приехавшие из Китая или Кореи на заработки, часто становились жертвами обмана — им обещали хорошую работу, а потом заставляли работать за еду.
Но всё это не интересовало юношу.
Ли Вэй вышел из театра. Несмотря на то что полночь уже миновала, на улице было многолюдно. Квартал Миллионка не спал никогда.
Наш герой шёл через проходные дворы, которые откуда-то хорошо знал, и, хотя тело сопротивлялось, мозг продолжал давать чёткие команды. Ли Вэй шёл к кумирне.
Путь занял у него не больше десяти минут, через проходные дворы — это быстро. Как вы помните, первое здание кумирни находилось в центре города, почти на улице Светланской, но всё же в небольшом отдалении. Если говорить строго, то кумирня находилась на улице Посьетской, к той её части, которая только начинает подниматься вверх.
Ворота кумирни были ярко освещены свечами и лампадами, но были закрыты. На тот случай, если верующим нужно было срочно помолиться, рядом с воротами стояла небольшая статуя Гуаньди — воина в доспехах с копьём в руке, с бородой, и второй рукой, устремлённой в небо.
Ли Вэй подошёл к воротам и остановился. Его целью было убедиться, что кумирня на месте, не снесена. Кумирня была действительно на месте, однако рядом валялись остатки строительных работ: кирпичи, известка, куски дерева, молотки, топоры.
Убедившись, что с кумирней всё в порядке, Ли Вэй развернулся, чтобы уйти и лечь спать, ведь день сегодня выдался бесконечным и очень тяжёлым.
Сделав несколько шагов, он с удивлением увидел, что перед ним стоят три прихорошившиеся дамы.
Ли Вэй оглянулся. Здесь, в небольшом отдалении от квартала Миллионка, была тишина. Жители города Владивостока, проживавшие в этой части города, уже спали. Увеселительных заведений и домов для ночных бабочек здесь не было.
Тем удивительнее было то, что перед нашим героем стояли и манили к себе три красивые дамы.
Дамы не были похожи на девушек из криминального квартала. Одеты они были богато, но уж очень броско, на них были: шёлковые платья ярких цветов — красный, фиолетовый, золотой, с вышивкой драконов и фениксов. На шеях — ожерелья из жемчуга и яшмы, в ушах — серьги с изумрудами, в волосах — цветы из шёлка и золотые заколки. Лица накрашены белым, губы — красные, брови — тёмные, глаза подведены чёрным.
Не зная, как поступить, Ли Вэй поклонился дамам и попытался обойти их, однако не тут-то было. Дамы смеялись и мешали ему пройти. Переглянувшись с подругами, одна из дам сказала:
— Почему не спишь, красавчик? Тяжело тебе в чужом теле? Подруги, — обратилась она к двум подругам-дамам, — освободим его от чужого тела?
Подруги поддержали её хлопками в ладоши и смехом.
Ли Вэй ещё раз попытался обойти заливающихся смехом женщин, однако они опять не дали ему пройти.
— Не надо нас бояться, — вступила в разговор вторая дама, — мы такие же, как ты, это не наши тела.
— Я не понимаю, о чём вы говорите, — пробормотал Ли Вэй, — с вашего разрешения я хотел бы вернуться домой. Не могли бы вы посторониться?
— Домой он хочет! — Засмеялась третья дама. — Где он, твой дом? Он очень далеко, и пешком тебе туда не дойти. Но если хочешь, мы можем помочь.
Понимая, что от разговора не уйти, Ли Вэй остановился и спросил:
— Чем вы можете мне помочь?
— Отдай медальон, — вдруг в один голос закричали все три дамы, — отдай, и тут же окажешься дома.
— А если не отдам? — глаза Ли Вея метались, он понимал, что без драки не обойдётся, хотя его смущало то, что перед ним были дамы.
— Если не отдашь сам, то разорвём тебя на части и всё равно заберём.
Красавицы окружили Ли Вея и приближались всё ближе и ближе.
— Отдай, — снова то ли закричала, то ли взвыла первая дама.
Если бы Ли Вэй был европейцем, то ни за что не догадался бы, что перед ним не девушки, а оборотни — лисы. Лисы-оборотни в китайской мифологии могли принимать образ прекрасных женщин, чтобы заманивать мужчин и высасывать их энергию. Они жили в горах и лесах, научились искусству превращения, и их сила росла с каждым прожитым годом.
Ли Вэй тоже сомневался в своей догадке, но другого толкования того, что происходит перед ним сейчас, у него не было.
Оборотни тянули к нему руки, и нужно было что-то решать.
— Девушки, — проговорил Ли Вэй, — я не хочу войны, может, как-то решим наш конфликт по-другому?
— Конечно, решим, — засмеялась вторая лиса, — отдай нам медальон, и свободен. В любом случае, хочешь ты нашей помощи или нет, но медальон ты обязан отдать.
— Иначе, — третья лиса к чему-то прислушалась, — иначе заберёмся сегодня в постельку к твоей девушке и разорвём её на клочки.
Вероятно, оборотни проговорили последнюю угрозу, чтобы дожать юношу, и чтобы он отдал медальон, но получили обратный эффект. Услышав угрозу в адрес Анны, Ли Вэй буквально рассвирепел.
Вытащив медальон из-под рубахи и сняв его, юноша начал качать медальоном как маятником.
— Вы этого хотите? — закричал он. — Ну так подойдите, попробуйте, возьмите. Я хозяин медальона и могу вас уничтожить.
Медальон внезапно начал светиться ярким красным светом, и лисы зычно завыли и бросились врассыпную. Вскоре рядом с кумирней стало тихо.
Юноша не ожидал, что медальон может испускать свет, он просто хотел выкроить время и убежать от оборотней, но получилось так, что они убежали сами.
Юноша не знал, что медальон Гуань-ди получает силу, находясь в непосредственной близости от кумирни Гуань-ди. Медальон и кумирня были связаны одной энергией — энергией бога войны, справедливости и верности. Когда медальон оказывался рядом со святым местом, он активировался, излучал свет, отгонял злых духов, голодных привидений, оборотней. Чем ближе медальон был к кумирне, тем сильнее была его сила. Поэтому старик-Даос и сказал: «Медальон отправляет человека в прошлое или будущее, чтобы исправить несправедливость». Несправедливость здесь — это угроза кумирне, угроза Анне, угроза самим высотам Гуань-ди.
Ли Вэй дотронулся до того места, куда его ударил двойник. Боль не проходила. Он не был в обиде на своего двойника. Если бы он оказался в такой ситуации, то поступил бы точно так же. Но было очень больно, и хотелось, чтобы эта боль прекратилась.
Пора было прятать медальон под рубаху, но Ли Вэй медлил. Внезапно ему пришла в голову идея: он подумал и приложил медальон к тому месту, куда его ударили.
Эффект был мгновенным — боль прошла.
Дух-манипулятор
Готовиться к следующему спектаклю начали ещё с полудня.
Разогревались, делали растяжку, распевались, повторяли акробатические номера. С шести вечера начали гримироваться. Сидя перед мутным зеркалом, засиженным мухами, Ли Вэй смог наконец разглядеть своё лицо. Было непривычно видеть в отражении чужое лицо. Впрочем, ничего особенного в лице, которое отражалось, не было. Отражение показывало обыкновенного китайского юношу лет двадцати–двадцати четырёх. Во всяком случае, Ли Вэй не знал об этом юноше ничего. Он не знал, откуда приехал человек, в теле которого он сейчас находился, из какой провинции Китая и какая нужда заставила его бросить родных и уехать в чужую страну и чужой город. Юноша понял: человек, в теле которого он сейчас был, приехал во Владивосток не один, а с несколькими друзьями. Один из этих друзей сидел сейчас рядом с Ли Вэем и гримировался. Пока Ли Вэй формулировал в голове наводящие вопросы, друг закончил гримироваться и пошёл отрабатывать сложное упражнение акробатики. Сегодня был понедельник, и публики ожидалось мало. Впрочем, бездельники, слоняющиеся вокруг театра, всегда находились. Спектакль начался, это был не тот спектакль, во время которого Ли Вэй увидел Анну. Сегодня он играл не главного героя — гордого юношу-воина, а царя, вернее императора. Друг, который закончил гримироваться первым, подошёл к Ли Вэю, который ждал своего выхода, хлопнул его по плечу и завистливо улыбнулся.
— Роль царя проще, чем роль героя или злодея, — сказал он.
Друг играл как раз сегодня отрицательного героя. Кто играл роль положительного героя, Ли Вэй пока не понял — он не очень-то разобрался пока в составе труппы. Но в любом случае роль отрицательного героя была не менее сложной, чем роль положительного героя. Спектакль начался. Высокие голоса и какофония оркестра заполнили зал, вмещающий четыреста мест. В основном были заняты дешёвые места на галёрке. Впрочем, несколько человек занимали дорогие места. Столы, где зрители могли выпить чаю и поесть, были пусты — неделя только начиналась. Роль царя, вернее императора, действительно была проще, но это не значило, что Ли Вэй мог просто сидеть на троне и ничего не делать. Время от времени, по ходу пьесы, император вскакивал, делал пассы руками и ногами, что-то говорил и пел, а потом снова садился на место. Неожиданно самым сложным оказалось представление. Каждый герой спектакля перед тем, как начать свою игру, должен был представиться, дать краткую характеристику себе и своему герою. К счастью, Ли Вэй был человеком XXI века и умел хорошо формулировать свои мысли даже не зная сути, и поэтому легко вышел из положения и даже сорвал аплодисменты. Информацию о себе он дал обтекаемую, а информацию о роли, которую он играл, ему вообще было легко сформулировать. За свою жизнь он с детства пересмотрел вероятно сотни таких представлений пекинской оперы, и поэтому дать характеристику императору ему не составило труда. Тем более, что, как он понял, сюжет спектакля строился на народном сказании о героях, злодеях и императорах. Судьба благословенно отнеслась к герою нашей книги. Если бы сегодня Ли Вэю пришлось играть главного героя или его антагониста, ему было бы тяжелее, чем вчера. Юноше казалось, что с каждым часом он всё больше вытесняет из себя жизнь и воспоминания человека, в чьё тело он без разрешения вошёл вчера. Если вчера это тело могло играть спектакль, не соотносясь с разумом Ли Вэя, то сегодня оно понемногу сдавало свои позиции. Раздался стук. Распорядитель поднял руку — этот жест означал, что игру актёров нужно поставить ненадолго на паузу, потому что в зал вошёл опоздавший зритель, и не просто зритель, а зритель с большим кошельком. Пока зритель и его семья усаживались на дорогие места, пока им приносили чай и еду, прошло минут десять. Ли Вэй перевёл взгляд на основную массу зрителей — тех, кто сидел на галёрке. Удивительно, но люди не роптали. Видимо, такая пауза была привычной для них. Свою роль сыграло и то, что на галёрке появились молодые юноши, почти дети — обслуга спектакля. Эти ребята, чтобы сгладить незапланированный перерыв, вручили каждому зрителю на галёрке маленький подарок. Наконец распорядитель дал знак. Спектакль, чуть усечённый, начался сначала. Это было сделано для того, чтобы пришедшие богатые зрители не потеряли нить действия. Галёрка была не против. А затем случилось что-то странное. Вдруг все застыли. Ли Вэй не сразу это понял: он о чём-то задумался. Отец семейства замер, не донеся чай до рта, его жена застыла, даже шелуха от семечек, которую она только что выплюнула на пол, тоже застыла, повиснув в воздухе. В зале воцарилась тишина — не просто отсутствие звуков, а тишина, от которой звенело в ушах. Ни один актёр не шелохнулся. Лицо главного героя, застывшего в полупоклоне, казалось теперь вырезанным из дерева. Руки музыкантов зависли над инструментами, как будто в воздухе застыли невидимые ноты. Даже запахи — пот, краска, чай — перестали двигаться, будто весь воздух превратился в застывшую смолу. Ли Вэю показалось, что за секунду до остановки времени он успел заметить нечто странное: в зале, у самого потолка, вспыхнула тонкая тень, похожая на перекрещённую паутину. Только это была не паутина, а нити. И тогда Ли Вэй понял: залом стал управлять древний дух-манипулятор. Это был не просто призрак и не просто демон-мотылёк. Это был дух-кукла, дух-марионеток, который в старину вселялся в китайских кукольных театрах, оживляя деревянные тела шёпотом и взглядом. Говорили, что в нижнем мире существует «Куйлэй» — тот, кто сам был сделан из костей, нитей и забытых имён и затем превратился в хозяина всех, кто когда-либо ступал на сцену. Сейчас он был в этом зале. Невидимый, но присутствующий. Ли Вэй ощущал, как в воздухе протянулись тонкие нити, цепляющиеся за швы костюмов, за древние кольца, за инструменты, за руки актёров и зрителей. Каждый человек в зале стал для духа куклой, чьи движения он мог запрограммировать одной мыслью. И вот, когда Ли Вэй уже хотел открыть рот, чтобы закричать, — все тела двинулись разом. Головы актёров плавно повернулись к нему. Руки, которые только что были заняты музыкальными инструментами или реквизитом, медленно поднялись вверх, как будто невидимый кукольник дёрнул за верёвки. Глаза тех, кто сидел на галёрке, замигали в одинаковом ритме. Ли Вэй почувствовал, как тяжелеет собственное тело. Внутри, где-то глубоко, в позвоночник и шею будто врезались невидимые крюки. Он ощутил, как его плечо слегка подрагивает, как будто кто-то неведомый проверяет, насколько туго натянута его нить. Губы распорядителя открылись, но голос, который вырвался из его рта, звучал чуждым хором — сразу несколькими голосами, как если бы в его груди сидело сразу несколько духов-марионеточников.
— Поднимитесь… — прошептал зал, как будто весь хором, и в этом шёпоте звучало что-то нечеловеческое, маслянисто-резонирующее. Лёгкие оперные мелодии, которые ещё недавно радовали уши, теперь превратились в странный механический звук, будто инструменты не играли музыку, а повиновались чужому разуму. Ли Вэй понял: это не спектакль, это ритуал. И он — единственный, кто ещё не до конца превратился в марионетку. Но дух-манипулятор уже тянул нити к нему.
Ли Вэй почувствовал, как липкий холод медленно проникает в сознание, словно кто-то обматывает его мозг невидимыми нитями. Тела в зале, будто вырезанные из одного куска дерева, одновременно сделали шаг вперёд, разворачиваясь к нему. Глаза — сотня глаз — уставились на него, но в них не было ни страха, ни интереса, только хладнокровное, механическое ожидание команды. Между зрителями и актёрами больше не было различия: все стали марионетками одного древнего духа-кукловода. Ли Вэй попытался отступить, но ноги не слушались. Он ощутил, как внутри грудной клетки что-то ёкнуло, как будто невидимая рука сжала сердце.
«Это он… — мелькнуло в голове. — Дух-манипулятор. Тот, кто хочет моё тело… или то, что я ношу на теле.» В этот момент что-то вспомнилось — давно забытая просьба, глухое предупреждение, почти шёпот, услышанный в детстве от старого костюмера, когда он играл в детском спектакле:
«Если когда-нибудь почувствуешь, что тебя тянут за невидимые нити, не дай им коснуться тебя…». Ли Вэй с трудом сдвинулся — всего на полшага, но этого хватило, чтобы его пальцы нащупали медальон под одеждой. Он висел у него на шее с тех пор, как он вошёл в это тело — тяжёлый, вырезанный из тёмного металла, с гравировкой, которую Ли Вэй так и не сумел до конца разобрать. Глубокие черты образовывали фигуру человека в доспехах, с опущенным мечом, но глаза были вырезаны так, что казались живыми. «Именно этот медальон ему нужен… — подумал Ли Вэй». Дух-манипулятор это почувствовал. Воздух в зале сгустился, как если бы сотни невидимых кукольников одновременно потянули за нити. Ли Вэя резко дёрнуло вперёд, но он вцепился рукой в медальон, прижав его к груди. Жёсткий край врезался в кожу, и боль вернула ему на мгновение контроль.
— Отдай… — раздался голос, не один, но и не хор, а единый шёпот, вырванный из всех ртов сразу. Ли Вэй почувствовал, как нити натягиваются сильнее. В голове полыхнули чужие образы: деревянные куклы, висящие в заброшенном театре; толпы людей, стоящие в одинаковой позе, с одинаковыми, пустыми лицами; древний кукольник, сидящий в темноте и тянущий за невидимые верёвки. «Он хочет медальон… хочет силу, что в нём заключена…». Собрав волю в кулак, Ли Вэй рванул в сторону кулис, к гримёрке. Ноги цеплялись одна за другую, но каждый шаг давал новую дрожь в теле, словно он вырывал себя из водоворота. Нити впивались в кожу, рвались, тянули, но медальон жёг грудь, как раскалённый кусок стали. Зрители-марионетки двинулись следом, но не сразу, будто сам дух-манипулятор должен был подумать, как лучше их направить. Их движения стали резче, механическими, с едва заметным скрипом суставов, будто внутри каждого тела кто-то вдруг включил крошечные шестерёнки. Ли Вэй добрался до гримёрки не столько бегом, сколько ползком, сбивая с костюмной вешалки одежду, хватаясь за стены, за стол. В зеркале он увидел своё лицо, но на долю секунды показалось, что в отражении стоит другой — с тяжёлым взглядом, в доспехах, с мечом. Затем Ли Вэй услышал сверху звук дыхания. Где-то в темноте, над сценой, повисло чужое дыхание — тихое, но огромное, как если бы в зале затаился гигантский кукольный мастер. «Ты не уйдёшь», — пронеслось в воздухе, неслышно, но отчётливо ощутимо. Ли Вэй рванул вешалку с костюмами. Ему нужен был особенный костюм, костюм, который одевали редко, лишь на праздник бога Ганди. Среди масок и шёлковых халатов он заметил знакомые фрагменты — тяжёлый шлем, накладную бороду, красный плащ с золотым шитьём. Костюм Гуан-ди. Бога войны, защитника от демонов, покровителя клятв и праведности. Легенды гласили, что в подобных облачениях люди могли часами играть роли, не понимая, как именно они так долго выдерживают роли воинов-богов. Ли Вэй, не разбирая, какая из частей костюма как надевается, натянул всё на себя как попало. Шлем лёг криво, волосы и парик сбились набок, накидка сползала с одного плеча, борода висела криво. Но в момент, когда он сорвал кистень-ленту с груди и рванул к себе, что-то щёлкнуло в медальоне. Тонкий луч тёплого света, почти не видимый глазу, пронзил воздух, коснувшись костюма. Металл на груди вспыхнул, а затем потеплел, будто впитывая в себя самое дыхание костюма Гуан-ди. «Не просто ритуальный костюм… — осознал Ли Вэй. — Здесь много раз играл тот, кто верил… кто сам был куклой, но не Spirit’s puppets, а его защитник…». Нити, тянувшиеся к нему, резко дёрнулись, как если бы дух-марионетка вдруг понял, что его охота перешла в зону запретного. Против него выступил дух, который в этих краях и на этой сцене имел свой собственный статус — не театральный герой, а воин-хранитель. Пол в гримёрке задрожал, как будто кто-то невидимый ударил по древнему барабану. Ли Вэй почувствовал, как что-то вспыхнуло над ним — тень в форме всадника, с развевающейся бородой, с поднятым мечом, прорезающим воздух. «Гуан-ди…» — выдохнул он, не зная, обращается ли он к самому богу или к образу, который впитался в костюм и теперь откликался на медальон. Дух-манипулятор вскрикнул, как будто его ударили по нитям. Зал всколыхнулся: все марионетки одновременно запнулись, словно некто вырвал у духа из рук пульт управления. Кто-то упал, кто-то дёрнулся, как в запоздалом спазме, но главное — движение прекратилось. Ли Вэй почувствовал, как нити, впившиеся в его плечи и шею, вдруг ослабли, как если бы их резко разрезали чьим-то невидимым клинком. Боль отпустила, оставив после себя жгучее, но живое ощущение кожи. Он встал, пошатываясь, сжимая медальон в кулаке. Над сценой клубился тусклый туман, похожий на обрывки перепутанных нитей, медленно развеивающихся в воздухе. Где-то в его глубине мелькнуло лицо — не человека, не лисы, не зверя, а маски, сделанной из слишком тонкого дерева, с трещинами, из которых сочилось тёмное.
— Ты не участвовал… в ритуале… — донёсся уже слабый, хриплый шёпот. — Но ты… носил… меч… На этот раз победа твоя, но мы вернёмся!
Медальон на груди вспыхнул ещё раз, уже ярче, как бы отвечая сам за себя. Ли Вэй почувствовал, как его тело вдруг становится тяжелее, устойчивее, словно он стоит не на полу театральной гримёрки, а на пороге древнего храма. Дух-манипулятор не исчез мгновенно. Он попытался вспомнить, кто раньше управлял этим театром, какими именами его звали, каких кукол он однажды заставил плясать. Но костюм Гуан-ди, хотя и сидел на Ли Вэе криво, будто вырванный из старого спектакля, отсекал пути возврата. Медальон на груди отражал то, что в китайских преданиях называли силой праведного имени, и духу-марионетке больше не было здесь места. Сначала он отпустил зрителей: их тела как будто выдохнули одновременно, сминаясь, кто-то падал обратно на сиденья, кто-то хватался за голову, не понимая, что только что произошло. Потом отпустил музыкантов: их инструменты зарыдали, как будто освободившись от чужой силы, и вспомнили собственный голос, а потом стали свободными актёры. Наконец, с последним хриплым шелестом, дух-манипулятор ушёл — не в сторону дверей, не в землю, а вверх, в тёмные балки над сценой, где когда-то висели куклы, где ещё хранится пыль старых театральных спектаклей. Ли Вэй тяжело опустился на стул у зеркала. В отражении он всё ещё видел себя в костюме Гуан-ди, но теперь лицо выглядело знакомым ему лицом, а не маской. Медальон остыл, но не остыл совсем — он продолжал быть слегка тёплым, как будто напоминая, что связь не оборвалась полностью. «Ты был нужен… а не только мой талант…» — тихо произнёс Ли Вэй, дотронувшись до металлического края. За дверью гримёрки зал всколыхнулся: люди начали оживать, оглядываться, переговариваться, не понимая, почему они вдруг уснули или застыли. Спектакль был прерван, но не разрушен. А дух-манипулятор, потерпевший поражение от человека, который вдруг стал защитником, а не марионеткой, остался в темноте где-то в глубине старых сцен, ждать новой, более хитро спланированной игры. И следующий раз он может уже не ошибиться с выбором.
Распорядитель объявил антракт — его голос прозвучал чуть дрожаще, будто он сам не понимал, почему только что зал застыл, а теперь снова стал живым. Слова «антракт… пять минут…» будто несли в себе отзвук чего-то непередаваемого, как если бы он пытался назвать именем обычный, привычный перерыв, который на самом деле был разрывом во времени. В гримёрку вбежал друг, в разорванном костюме отрицательного героя и с мокрым от пота лицом. Он остановился у порога, переводя взгляд с Ли Вэя на костюм императора, лежащий на полу, а затем на криво надетый костюм Гуан-ди.
— Что за фокусы?! — выкрикнул он, едва не срываясь на крик оперного персонажа. — Почему ты ушёл со сцены?! Мы все застыли, понимаешь?! А ты — раз и в никуда! Ты вообще видел, что творится в зале?!
Ли Вэй поднял на него глаза. Он ещё не мог говорить спокойно — в груди вспыхивало то жаркое, то холодное, как если бы внутри до сих пор ощущались вибрации разрезанных нитей.
— Я… не ушёл, — хрипло ответил он. — Меня… заставили. Друг фыркнул, но в его голосе было не только раздражение.
— Заставили? Кто? Гуан-ди? — он с сарказмом кивнул на костюм Гуан-ди. — О, боги, почему ты сбросил костюм императора и натянул костюм Гуан-ди? Ты вообще понимаешь, что это святое для режиссёра? Костюм Гуан-ди — не просто костюм, это почти реликвия, его даже дублёру главного героя не доверяют!
Ли Вэй медленно прикоснулся к медальону под тканью костюма. Металл был тёплым, но не жгучим, как будто успокоенным.
— Потому что он… — Ли Вэй замялся, подбирая слова, — …он не даёт тем, кто живёт в нитях, касаться тех, кто его носит.
Друг посмотрел на него, как на человека, который только что вышел на сцену и говорит не по сценарию.
— Ты что, с ума сошёл? — почти шёпотом спросил он. — Ты видел, что было в зале? Люди как будто… подёргивались, как куклы… глаза… у всех были одинаковые.
— Потому что это был дух-манипулятор, — тихо, но чётко произнёс Ли Вэй. — Он хотел не меня. Он хотел это. Он указал на медальон.
Друг побледнел, как тот, кто впервые услышал на сцене то, чего не было в либретто.
— Ты… серьёзно?
— Да. И он почти… Ли Вэй не договорил. Из зала наконец донёсся шум — громкий и живой: люди смеялись, спорили, пили чай, кто-то кашлял, кто-то смеялся. Что-то в их голосах было не так, как раньше, но это было живое, непослушное, не отрепетированное. Друг, всё ещё держа руки на бёдрах, тяжело выдохнул.
— Теперь ты ещё и шаман? — попытался он пошутить, но смех получился жалким.
Ли Вэй поправил шлем Гуан-ди, который сидел на его голове криво.
— Нет, — спокойно сказал он. — Просто… я вчера влез в чужое тело без разрешения. А сегодня я впервые понял, что это тело мне не только не принадлежит, но и не даётся в подарок.
Он сделал паузу, глядя в зеркало.
— И, похоже, кто-то в этом театре давно знает, кто я такой.
Друг растерялся, не зная, шутит Ли Вэй или говорит серьёзно.
— …Меня уже ждут на сцене, — Ли Вэй встал, чуть шатаясь. — Скажи распорядителю, что я вернусь… но не как император.
— Но как?! — почти простонал друг. — Костюм Гуан-ди — это другая пьеса! Ты не можешь так просто…
Ли Вэй улыбнулся странной, усталой, но решительной улыбкой.
— Могу. Если дух-манипулятор ещё не ушёл, он вернётся к моему парадному выходу на сцену. А я теперь тот, кто его не боится.
Друг замер с полуоткрытым ртом, окончательно перестав понимать Ли Вэя. А в зале, за тонкой дверью, тихий шум зрителей постепенно превращался в шёпот, в котором уже не было ни синхронных шагов, ни одинаковых взглядов — только смешанные, живые, неуправляемые голоса.
Шаман
Постепенно, в течение недели, Ли Вэй смог выяснить, в чьём именно теле он находится. Оказывается, он находился в теле человека, которого звали Линь Ян. Ли Вэй понемногу узнал, как этот юноша оказался в бурно развивающемся городе Владивосток, как и где он жил, и какова была его жизнь до того, как чужой разум вошёл в его тело. Линь Ян приехал сюда во Владивосток три года назад вместе с двумя друзьями. Удивительным было то, что эти трое друзей тоже приехали в поисках судьбы из города Шаньдун, из той самой китайской провинции, где сливается тихое сельское спокойствие с тяжёлой судьбой старых торговых городов. Там, среди кривых улочек и старинных кузниц, они росли, как три юноши, которых местный старейшина однажды в шутку назвал «тремя птицами, которые не принадлежат одному небу, но всё равно сядут на одну ветку». Почему они стали актёрами в театре?
Саму идею театра им во Владивостоке подсказал случайный разговор в старой чайной, где они, ещё совсем новички, пили некрепкий чай, чтобы сгладить тоску по дому. В тот вечер играли китайскую оперу на китайском языке, без субтитров, и многие зрители китайцы, говорившие на разных диалектах, сидевшие в зале, смеялись и аплодировали. Но в воздухе стояло нечто большее — это была театральная эмоция, как если бы сцена стала мостом между родиной и чужой землёй. Один из друзей, которого Линь Ян называл «Старшим братом», сказал, глядя на сцену:
— Если мы не сможем вернуться в Китай, хотя бы станем теми, кто играет китайский воздух.
Их путь к театру начался в тот вечер. Театр принял их, как часто принимают чужаков: с подозрением и одновременно с благодарностью. Они были готовы работать за маленькие деньги, учиться без жалоб, брать роли, которые никто не хотел. Им казалось: «Если в Шаньдуне нет у нас судьбы, может быть, она спрятана во Владивостоке, под сценой, где каждый разговор звучит как ритуал».
Почему Линь Ян бросил Шаньдун
 В Шаньдуне Линь Ян жил с матерью, которая давно работала в маленькой травной аптеке, а отец его умер ещё до его рождения. Семья всегда была тихой, очень старательной, но бедной. В доме стоял запах сушёных трав и старых календарей, где на каждом листе записывалось: «Сколько денег сэкономлено», «Сколько сэкономлено времени», «Сколько сэкономлено жизни». Линь Ян мечтал не о чиновнической карьере, как хотела мать, а о том, чтобы говорить на простом языке, где бы не работал.  Когда он узнал, приехав во Владивосток что создаётся китайский театр, который ставит пекинскую оперу с местными китайцами, он почувствовал, что это не просто шанс, а почти приглашение свыше. За месяц до этой ночи он ушёл, не сказав матери о своём истинном плане. Он оставил ей только записку:
«Я не бросаю дом, я просто ищу тот дом, где смогу говорить таким голосом, какого ты никогда не слышала у меня до сих пор и я вернусь». Мать долго плакала, но в глубине сердца поняла: если он вернётся, вернётся либо состоявшимся, либо мёртвым.
Кумирня и Совет Линь Яна
Линь Ян входил в Совет по благоустройству кумирни. Среда была тем днём, когда Ли Вэю дали выходной. Ли Вэй понял, что актёр Линь обычно не просил выходной посреди недели, но Ли Вэю было необходимо присутствовать на заседании, на котором будет решаться судьба кумирни. Распорядитель театра был очень недоволен, но вынужден был выполнить просьбу Ли Вэя, потому что в труппе уже знали, что «Линь Ян — не просто актёр, а хранитель традиций, даже в чужой стране». Ли Вэй шёл на это заседание с твёрдой уверенностью, что ему нужно каким-то образом убедить китайских граждан, что кумирню ни в коем случае нельзя переносить. Как именно это сделать, он ещё не знал, но надеялся, что выход найдётся — либо словами, либо через мистическую силу, которую он уже чувствовал в себе. Если вы читали мои предыдущие главы, то могли составить своё мнение о грустной истории трёх переносов кумирни с места на место. Как вы помните, первое здание кумирни пришлось демонтировать, потому что в городе не было христианского храма на каменной основе, и власти сочли, что «для духовности хватит одного храма». Второй храм был построен на фельдшерском покосе — то есть на территории, где сейчас, в современном Владивостоке, стоит краевая больница, но и он тоже помешал, «помешал» — не самой судьбе, а администрации больницы, которая тоже построила своё здание рядом с кумирней. Таким образом, и во второй раз кумирня «кому-то помешала» — стала кому-то поперёк горла. Китайская община была вынуждена согласиться на демонтаж и перенос. Но и третий раз не дал никакого результата. Уже было заложено каменное основание, но на этот раз существование кумирни помешало прихожанам христианской церкви, которые увидели в ней «соперничество духов». Третья кумирня должна была находиться там, где сейчас стоит здание педагогического института ДВФУ. Это здание было построено как раз после того, как третий перенос кумирни внезапно запретили. Основой фундамента для педагогического института как раз и послужили строительные материалы, из которых должна была быть построена третья кумирня, как будто сам город решил:
«Лучше учить детей, чем молиться духам». Это была грустная и несправедливая история. Община китайцев так и не смогла довести дело до конца. Когда было отказано в постройке новой кумирни, верующие были вынуждены вернуться в то помещение, которое соседствовало с больницей — тесное, сырое, но всё же святое. Там было много запретов, ограничений, и вот так в подвешенном состоянии кумирня просуществовала до двадцатых годов ХХ века. Ли Вэй знал, что разбивка энергии кумирни на три разные части в прошлом ни к чему хорошему не привела. Каждый перенос ослаблял духовную силу кумирни, разрывал её нити, связи с землёй, рассеивал над ней её духовных покровителей. И сейчас он понял, зачем медальон ещё раз перенёс его во Владивосток и поместил в чужое тело, именно в тело Линь Яна.
Миссия Ли Вэя
Конечно, самым главным для Ли Вэя была сейчас Анна — воспоминания о ней вызывали в нём такую тоску, что сердце болело, как будто оно было не только сшито из плоти, но и из натянутых нитей, связавших его с прошлым. Но медальон — древний кусок судьбы — не зря выбрал его своим хозяином. Миссия Ли Вэя была гораздо больше, чем просто обретение любви. Он был втянут в борьбу за место кумирни, где каждый перенос был не просто технической операцией, а ритуальным обрубанием нитей с космосом.
Сходка в доме китайской общины
Сходка началась в большом доме, куда были приглашены все представители китайской общины. Оглядевшись, Ли Вэй увидел, что среди присутствующих находится тот, кого он считал своим дедушкой, а также его двойник, которого дедушка считал своим внуком. Ли Вэй хотел подойти к дедушке и спросить о здоровье, но вовремя понял, что сейчас он не может этого сделать — не только потому, что он в теле чужого человека, но и потому, что его душа не имеет права обманывать старика. Поглядывая на дедушку время от времени, Ли Вэй действительно убедился, что дедушка похож на того старого даоса, с которым он встретился на антикварном рынке в Пекине, среди запылённых масок, кукол и старинных медальонов. В его лице он видел не только черты даоса, но и следы той же мудрости и того же спокойствия. Короткие взгляды Ли Вэя дедушка расценил по-своему и подозвал его к себе. Оказалось, они были знакомы; впрочем, в этом факте не было ничего особенного — общей Родиной этих людей был город Шаньдун, и в этом маленьком мире, разбросанном по земному шару, все рано или поздно сталкиваются, как капли в одном океане.
Двойник Ли Вэя и человек из тайги
К счастью, двойник Ли Вэя, который сидел рядом с дедушкой, не узнал соперника, которому в прошлое воскресенье разбил лицо. В тесном пространстве комнаты, среди дымного воздуха и тихих разговоров, два соперника, два Ли Вэя, сидели в нескольких метрах друг от друга, как будто в одном теле, но разделяемые невидимой стеной. Шум стих, и сходка началась. Ли Вэй, который в данный момент выступал как «внук дедушки», коротко представил присутствующим человека из тайги, которого он с таким трудом нашёл, а потом привёз сюда во Владивосток. Человек из тайги не был китайцем. Он был представителем коренных народов Приморья, но понимал китайский язык, и согласился помочь китайской общине. Этот человек был знакомым с дедушкой Ли Вэя и с давних пор служил как бы проводником между мирами — живым и умершим, земным и духовным. Человек из тайги жил тем, чем обычно живут люди в тайге. Он искал женьшень, охотился на зверей, ловил рыбу, а ещё — был шаманом, хотя сам никогда не произносил этот титул вслух. Имени у него не было в обычном смысле. Было только прозвище, которое можно было произносить лишь шёпотом, поэтому в этом повествовании вы будете узнавать его под одним именем: Шаман.
Мистическая история Шамана
Шаман не был тем, кого обычно рисуют в сказках — в маске с хвостом и клыками и драконьими глазами. Он был тихим, высоким, с руками, исчерченными шрамами охоты, и с лицом, на котором было написано: «я давно уже не выбираю между жизнью и смертью — духи — выбрали меня». Ли Вэй слышал его историю от дедушки, но теперь, глядя на шамана, он почувствовал, что история стала живой. Когда-то давно, в годы, когда железные дороги ещё не дошли до этих мест, шаман был мальчишкой, который сбежал в тайгу, потому что в его селении его называли «чёрным телом». Мать шептала, что он с детства слышал голоса, которые не слышали другие, и видел сны, которые не кончались, когда он просыпался. Однажды в зимнюю ночь он заблудился в тайге. Холод добрался до его костей, снег закрыл всё, но он не умер — он увидел перед собой старца, одетого в длинный плащ из шкур, с костяным мечом в руке, и с лицом, которое вобрало тысячу поколений. Старец сказал, что «шаман не рождается, его рождает ночь, в которой он выжил». Юный шаман выбрал не только спасение, но и путь. Когда он вернулся в село, он был уже другим — его голос стал звучать, как будто в нём жили чужие языки, и глаза, казалось, видели сразу два мира. С тех пор он стал ходить в тайгу, не только за женьшенем, но и за духами, которые жили в корнях деревьев, в рёбрах скал, в течении рек. Он учился слушать их, не уничтожать, а переводить их слова на язык людей, которые ещё не были готовы к полному откровению.
Перенос кумирни
Когда старшина общины коротко обрисовал ситуацию, и вроде все пришли к соглашению о переносе кумирни на фельдшерский покос, вперёд вышел Шаман. Этот ещё не старый человек сказал, что задача, которую перед ним поставили, очень сложная. Место, на котором стоит кумирня, уже давно приобрело свой энергетический якорь во времени и пространстве, и менять эту ситуацию не просто сложно, но и опасно — без предварительной духовной подготовки это может вызвать, обрыв с нитями космоса, ибо кумирня — не просто здание, а узел, где соединяются земные и небесные пути. Однако в связи со сложившейся ситуацией и из-за того, что городские власти требовали решить проблему в ближайшие сроки, шаман согласился с просьбой общины. Конечно, на словах всё было просто и гладко, когда представители общей китайской общины встречались с главой города и улыбались, кланялись и произносили речь о «мирном сосуществовании», а на деле перенос земли с места на место оказался сверхсложным ритуалом, близким к магии, а не просто физическому демонтажу. Землю нужно было взять не около буддийского храма, не слева и не справа, а именно под храмом, на том месте, где храм стоит, где его корни связываются с землёй, как будто сама кумирня — это огромное дерево, вросшее в почву. И сделать это нужно было до того, как сама кумирня будет демонтирована, чтобы нити её силы не оборвались в воздухе, как обрезанные верёвки, но были перенесены в новый сосуд — новое место, новое тело города. Согласно лунному календарю, момент, когда можно будет взять землю, должен был наступить в следующий понедельник. Собственно, на этом собрание и окончилось. Люди разошлись, перешёптываясь о будущем переносе, о том, как они будут переносить землю, как её упакуют, как её предъявят городским властям, словно это не ком глины, а священная реликвия. Шаман, перебросившись несколькими словами с дедушкой Ли Вэя, остался около кумирни. Он был глубоко озадачен и ещё не до конца понимал всю сложность своей миссии. Ли Вэй, стоя у двери, смотрел на него, как будто на человека, который будет нести в руках не только мешочек с землёй, но и саму судьбу кумирни. Ему вдруг захотелось подойти к шаману и объяснить всё, что он уже чувствовал через медальон — о том, что каждый перенос будет ещё сильнее ослаблять кумирню, что третий перенос — будет уже финалом, а не продолжением. Он предчувствовал, что, если кумирня покинет это место, её дух растянется, как нить, протянутая через несколько городов, несколько судеб, и однажды, в будущем, она просто порвётся без тихого звона, как будто её и не было вовсе. Но в этот момент что-то внутри Ли Вея сжало голову, как будто кто-то невидимый шепнул: «Не время. Нужны не слова, а действия. Слова — это уже переписанный текст судьбы, а твоя миссия — переписать саму сцену». Ли Вэй передумал, и решил не подходить к шаману.
Он решил, что время ещё не пришло. Но он знал: понедельник — день не только лунного календаря, но и день, когда судьба решится не словами, а тем, какое действие вы выберете в тот момент, когда земля начинает двигаться под ногами.
Воскресенье для Анны
В этой главе будет много раз повторяться: «как будто", не удивляйтесь, так нужно для прохождения игры!
Анна смотрит спектакли лишь в воскресенье

В воскресенье Анна, как и предполагал Ли Вэй, пришла в театр. Рядом с девушкой был его двойник. Когда двойник ненадолго ушёл по своим делам, Ли Вэй воспользовался моментом и подошёл к любимой.
Она удивлённо подняла голову.
— Я Ли Вэй. Я — Ли Вэй из будущего, но в другом теле. Я пришёл следом за тобой, — успел сказать юноша и спешно ушёл, заметив, что его двойник возвращается.

В воскресенье театр был переполнен, как будто в этот день Владивосток решил, что китайская опера — это не просто развлечение, а ритуал, который нельзя пропускать. Что же тут особенного, ведь воскресенье — выходной день! В зале стоял шум, смех, шорох программ, звучали чьи-то разговоры, но в воздухе все равно висела странная тишина, как будто что-то ещё не началось, как будто в зале ждут не начала, а момента, когда всё превратится в сценическую игру.
Анна сидела в середине зала, не в первом ряду, но и не в последнем, а там, где слышен каждый звук и виден каждый жест. Она пришла не по обязанности, не по обещанию, а потому, что в последнее время все ее мысли, как нити, тянулись именно к Ли Вэю и к этому театру.
Сегодня Анна не сидела за столом, она просто заняла место в одном из рядов.
Она не знала, что в этот вечер Ли Вэй будет играть не героя, не императора, а женщину, и что именно в этом теле он впервые столкнётся с тем, как можно разорвать сценарий и включить в него чужую, опасную игру.

Распорядитель велит ему играть соблазнительницу

Когда Ли Вэй подошёл к распорядителю, чтобы узнать кого он будет играть завтра, тот, как обычно, посмотрел на него поверх очков, с таким выражением, будто уже видел, как фигура Ли Вэя будет расположена на сцене.
— Не торопитесь, — усмехнулся распорядитель— завтра будет завтра, а сегодня .... Сегодня вам доверена роль... женщины-соблазнительницы, — лукаво улыбнулся распорядитель. — Не той, которая просто танцует, а той, которая глазами и голосом сводит с ума героя. Вчера наш актёр играющий женщин сломал руку в прыжке, и вы — единственная замена, только вы сегодня были не заняты в сцене.
Распорядитель улыбнулся еще шире, как будто вставлял в игру нового персонажа.
— Вам прибавят денег к премиальным, если вы сыграете убедительно.
Ли Вэй хотел отказаться, но не смог.
В театре, как и в игре, выхода из задания нет до тех пор, пока не пройдёшь уровень.
Его роль по сценарию — соблазнить, уговорить, заманить героя, сыграть слабую, но хитрую женщину, которая в конце концов одерживает над ним победу, не мечом, а словом.

Костюм воительницы меняет сценарий

Когда Ли Вэй подошёл к костюмной, он увидел костюм соблазнительницы. Это было — лёгкое красно-золотое шёлковое платье, с длинными, как ленты, рукавами, внизу стояли тонкие туфли, как будто созданные для танцев перед возлюбленным.
Но за занавеской, как будто включённый в игру режима «скрытый уровень», висел другой костюм — костюм женщины-воительницы. Давайте же подойдем и к этому костюму и посмотрим на него ближе. Костюм воительницы — это — тёмно-синий шёлк с серебряными полосами, как трещины во льду, вышитый орёл, сжимающий в клюве меч;
Пояс-цепь, увешанный колокольчиками, как будто в них звучит тревога.
Шлем-полумаска, прикрывающий верхнюю часть лица, как будто глаза не хотят показываться, а только тень бросают на сцену.
Ли Вэй попытался снять с вешалки костюм соблазнительницы, но вдруг его рука, как будто включённая в чужую программу, потянулась к костюму воительницы.
В этот момент в голове Ли Вэя вспыхнул шёпот, как в текстовом окне старой игры:
«Ты не соблазнительница. Ты воительница. Ты должна победить всех, как в игре.»
Ли Вэй попытался вытрясти из головы посторонний голос, но вдруг понял, что его сценарий изменился сам собой.
Дух-внушитель проник в голову Ли Вэя и увидел любопытный опыт. Через воспоминания Ли Вэя дух увидел детали компьютерной игры, в которую любил играть Ли Вей в 21 веке.
Распорядитель велел Ли Вэю играть соблазнительницу, но дух-внушитель переписал роль — и включил Ли Вэя в режим «врага».

Дух-внушитель переписывает сцену

Когда Ли Вэй впервые вышел на свет сцены в костюме женщины-воительницы, в зале вдруг повисла тишина, как будто включили интерфейс, как в игре, где включён режим «босс-файт». Его движения стали механически-идеальными, как будто в воздухе висели координаты, каждый шаг, каждый поворот, каждый удар, был как будто включён в скрипт.
Актёры, которые должны были играть с ним в любовном сценарии, внезапно вдруг включили режим «атаковать», в их глазах вспыхнули чужие цифры HP, будто кто-то вставил в них игровые интерфейсы.
А Ли Вэй вдруг понял, что в этот вечер он не соблазнитель, а враг, который должен убрать с сцены всех актёров, как в игре, где враг побеждает любой ценой.

Ли Вэй подчиняется духу-внушителю

В голове Ли Вэя вдруг вспыхнула мысль, как в текстовом окне, когда в игре загружается новый сценарий:
«Ты не играешь. Ты пока проигрываешь. Но если ты проиграешь правильно, ты выиграешь.»
И в этот момент он ещё раз вдруг понял, какую роль отводит ему игра:
распорядитель велел ему играть женщину-соблазнительницу,
но дух-внушитель сделал её врагом-боссом, его задача — убрать с сцены всех актёров, как в игре, где враг не убивает, а побеждает.
И Ли Вэй вдруг подчинился ему — как герой в игре, который включает режим «атака», как персонаж, который включает режим «уничтожения».
Медальон и связь с Линь Яном
На теле Линь Яна, в котором Ли Вэй уже третий день чувствовал себя чужим, медальон вдруг стал тяжёлым, как будто в нём включился чужой механизм.
Он не был холодным, как в прошлый раз, но в нём вращалась энергия, как в старом реакторе, готовом к взрыву. Медальон Гуан-ди звал к справедливости и миру, однако Ли Вэй сейчас мог стать убийцей.
Дух-внушитель, как любой оператор, хотел одного:
сделать Ли Вэя не только героем, но и монстром в сцене,
чтобы в конце медальон, как артефакт, остался в чужих руках, а Ли Вэй бы, как персонаж, враг, умер в чужом теле, как в любой игре;
Последний ход Ли Вэя
В тот самый момент, когда на сцене осталось ещё несколько актёров, которые должны были упасть по сценарию духа-внушитель, Ли Вэй остановился.
Её рука, которая уже занесла оружие для последнего удара, замерла в воздухе, как будто в её голове включился выключатель, а не скрипт.
В этот момент, как будто включили замедление, как в кино, когда герой вдруг вспоминает, что он не NPC, а человек и Ли Вэй понял:
«Если я продолжу сцену, я убью всех. И медальон станет чужой вещью, без связи, без владельца, как артефакт, который включают в любую другую историю, любую другую сцену, любую другую судьбу, а я просто умру в чужом теле.»
Наш герой вдруг осознал, какую роль играет в этом сценарии — не только враг, но и машина уничтожения, и если он не разорвёт связь, то в этой игре не останется никого, кто бы вспомнил, что он был человеком, а не только персонажем.

Ли Вэй схватился за медальон.
Он висел на шее, как всегда, как будто был частью его тела, как сердце, которое не было его, но которое он привык защищать.
В этот момент, как будто включили замедление, как в кино, когда герой делает последний, самый важный ход, Ли Вэй подняла руку к шее.
Медальон, как будто в ответ, вспыхнул, будто в нём включился заряд, будто в нём вспыхнул голос Линь Яна, который давно не мог говорить из-за чужого разума.
И в следующий миг Ли Вэй снял медальон с себя и кинул его вниз, прямо со сцены, в зал — в тот самый момент, когда в воздухе повис звук, как будто включился Slow Motion.

Анна в зале

Анна в зале сидела, как тайный кардинал, который не хочет быть в центре, а хочет только смотреть, кто и как играет.
Она с первого взгляда поняла, что на сцене происходит что-то неправильное.
Ли Вэй двигался слишком идеально, как будто в нем вписали чужой скрипт.
Но Анна не была подвластна этим чарам.
Она не услышала в голове никакого интерфейса, никакого текстового окна, никакой цифры, как в играх, где у героя выводят HP полосу или карту.
Она осталась собой, потому что совсем недавно через руки Ли Вэя была включена в цепь Анна+Ли Вэй+медальон Гуан-ди.
И в тот самый момент, когда медальон полетел вниз, воздух исказился, как будто в воздухе кто-то включил паузу, как в игре, Анна вдруг поднялась.
Не как зритель, который просто смотрит на сцену, а как тот, кто помнит, что это уже не спектакль и кто-то должен быть спасён.
Медальон, вращаясь в воздухе, как будто в замедленном кино, повис на секунду, будто в воздухе кто-то включил в нём вспышку, как в момент, когда герой делает последний ход.
Анна протянула руку.
И в тот же миг медальон коснулся её ладони, как будто в нём вспыхнула тёплая волна, будто в нём включился чужой, но живой, импульс.

Конец сцены

Ли Вэй, оставшись без медальона, вдруг почувствовал, как в его голове повисла пустота, как будто в нём включили режим, где герой уже не играет, а просто падает.
Но в зале, в руках Анны, медальон, как будто вспыхнул, как будто в нём включился чужой, но живой, импульс.
В этот момент Ли Вэй понял, что он ещё не проиграл, потому что кто-то в зале удерживает его судьбу там, где дух-внушитель не может её достать.
Анна, держа медальон в руках, вдруг почувствовала, как в нём вспыхнула волна, как будто в нём включился чужой, но живой, импульс.
И она вдруг поняла, что в этот вечер она не просто зритель.
Она — хозяйка судьбы.
Зрители, застывшие во время спектакля, как пешки на шахматной доске, стали шевелиться и приходить в себя, Ли Вэй, юноша из 19 века попытался крикнуть Анне, но его голос звучал как писк. Анна же бросилась вглубь сцены, туда где только что скрылся юноша в чьем теле был сейчас любимый человек Анны — Ли Вэй из 21 века.
Скандал после спектакля
После спектакля разразился грандиозный скандал. Распорядитель театра, конечно, не вспомнил, что во время спектакля Ли Вэй уничтожил одного за другим всех персонажей сегодняшнего представления. Лишь перед самым финалом он смог удержаться и отказался убрать со сцены, как с шахматной доски, двух последних актёров. Ли Вэй был не уверен в своих силах в противостоянии духу и поэтому просто снял с себя медальон Гуан-ди и выбросил его в зал. Действительно, после этого все в зале и на сцене пришли в себя.
Ли Вэй понимал, что то, что происходило на сцене во время спектакля, было лишь игрой в игре. Даже если бы он победил двух последних актёров, это не нанесло бы им физического вреда, но для души Ли Вэя это была бы гибель. Медальон Гуан-ди помогает только тем, кто справедлив и не желает гибели другим людям. Медальон не различает, где игра, а где настоящая жизнь.
Вернёмся к скандалу, который разразился после спектакля. Как я уже говорила, распорядитель театра, так же как актёры и зрители, не помнил в подробностях то, что происходило во время спектакля, но зато он отлично увидел, что Ли Вэй был во время спектакля не в том костюме. Ли Вэю было велено играть женщину-соблазнительницу, а он самовольно решил, что будет играть роль женщины-воительницы. Этот персонаж никак не вписывался в замысел спектакля, который должен был идти в тот вечер на сцене.
Ни о какой премии, конечно, речи быть не могло. Ли Вэя предупредили о том, что если он ещё хоть раз позволит себе возражать против общей концепции спектакля, то его с позором выгонят, и ни один театр во Владивостоке не возьмёт его к себе актёром. Ли Вэй был потрясён. Он довольно смутно помнил те события, которые происходили во время спектакля, но был уверен, что сделал правильный выбор. Грим на этот раз был снят на удивление быстро. Переодевшись в свою одежду и аккуратно повесив в костюмерной костюм женщины-воительницы и положив на место аксессуары к костюму, Ли Вэй ещё раз оглядел костюмерную, как будто что-то вспоминая, и решительным шагом вышел из театра.
Он чувствовал себя странно, как будто его тело лишилось какого-то органа. И в то же время он ощущал в своём теле необыкновенную лёгкость — ему казалось, что достаточно хорошо разбежаться, и он взлетит в небо, будто бы с него сняли свинцовые башмаки. Когда Ли Вэй через чёрный ход обогнул здание театра, то увидел, что около входа в театр стоит Анна и его двойник. Двойник равнодушно кивнул Ли Вэю, а Анна протянула руку, в которой было что-то зажато.
— Вот, — улыбнувшись, проговорила Анна, — вы потеряли... Вы потеряли эту вещь во время спектакля, а я подобрала её и возвращаюсь сейчас вам.
— Но я... — Ли Вэй замялся, — я ничего не терял. Впрочем, — рука Ли Вэя потянулась к тому месту, где всегда висел медальон Гуан-ди, но сейчас там ничего не было. — Ох, да, я действительно потерял свой медальон, вот только не помню, когда.
Ли Вэй и Анна очень хотели поделиться последними новостями: Анна хотела расспросить Ли Вэя, как прошёл его перенос, а Ли Вэя интересовал вопрос, здорова ли Анна. Однако беседу пришлось отложить на потом, потому что двойник Ли Вэя ревниво сверкнул глазами и взял Анну за руку.
Анна, которая не терпела, когда на неё предъявляют свои права, в который раз стряхнула с себя руку двойника Ли Вэя и, сделав шаг к Ли Вэю, попросила, чтобы тот чуть-чуть нагнул голову для того, чтобы она могла надеть ему медальон на шею.
Двойник Ли Вэя нахмурился, но ничего не сказал.
Ли Вэй и Анна обменялись взглядами, но оба понимали, что им сегодня пока придётся расстаться.
В воскресенье спектакли шли с раннего утра до обеда, потом был небольшой перерыв, и снова под сводами театра зазвучали высокие голоса актёров и звук китайского оркестра. В воскресенье спектакли шли друг за другом с раннего утра до полуночи.
После обеда Ли Вэй был свободен — это было ему на руку, потому что нужно было много обдумать. Утро понедельника было свободным для Ли Вэя. И поэтому ничего не помешало встрече Ли Вэя с шаманом. Вечером, в тот момент, на который была назначена встреча шамана с китайской общиной, у Ли Вэя должен был быть спектакль. Отпрашиваться во второй раз Ли Вэй не решился: он понимал, что после того, как, по словам распорядителя, он сорвал спектакль, его могут просто уволить, если он попросит ещё раз выходной. Поэтому единственным шансом поговорить один на один с шаманом было утреннее время в понедельник. Ли Вэй знал, что найдёт шамана в кумирне, потому что по разрешению настоятеля шаман жил в гостевом доме рядом с кумирней. Как юноша и предполагал, долго искать человека из тайги ему не пришлось: шаман стоял, отойдя на десяток шагов от кумирни, и о чём-то думал.
Ли Вэй решил сразу взять быка за рога. Подойдя к шаману, поклонившись и сложив руки в ритуале примирения, он обратился к человеку из тайги:
— Я прошу прощения, что прерываю ваши мысли, но если будет ваше разрешение, то я хотел бы с вами поговорить.
— Кто вы? — удивился шаман. — Ваше лицо мне кажется знакомым.
— Да, — кивнул Ли Вэй, — нас познакомили несколько дней назад, я состою в китайской общине.
— Я понял, — улыбнулся шаман, — но что вас тревожит? О чём вы хотите поговорить со мной? Я думал, — человек из тайги кивнул на здание кумирни, — что разговор о переносе кумирни ждёт нас всех вечером.
— Да, — Ли Вэй откашлялся, — именно об этом я и хотел поговорить с вами.
— Что же, — шаман учтиво кивнул головой, — давайте пройдём в помещение кумирни, там есть класс, где обучают детей. Это место полно благоприятной энергии, именно там мы можем поговорить.
Ли Вэй кивнул.
Когда юноша и человек из тайги вошли под своды комнаты, которая служила классом, Ли Вэй почувствовал пульсацию, которая возникла в медальоне. Ли Вэй, конечно, поверил шаману, что класс для детей обладает положительной энергией, но медальон сейчас подтвердил это.
Впрочем, прежде чем начнётся серьёзный разговор между юношей и человеком из тайги, давайте пройдём по всем помещениям кумирни — той самой, что стояла на перекрёстке Светланской и Посьетской улиц во Владивостоке конца XIX века. Владивосток, основанный в 1860 году как военный пост на Дальнем Востоке Российской империи, быстро стал смешением культур: здесь селились китайские купцы, ремесленники и рабочие из соседнего Ценского Китая, привлеченные золотыми приисками Уссурийского края, рыбными промыслами и транзитной торговлей через порт. Китайская община, насчитывавшая к 1880-м тысячам человек, возвела эту первую кумирню в 1872 году — скромное деревянное здание в китайском стиле с изогнутой крышей, символизирующее связь с родиной. Она служила не только храмом, но и центром общинной жизни: здесь молились, хоронили, учили детей и решали споры. Три переноса кумирни меняли пространство духовного возрождения китайской общины во Владивостоке, она пережила бури истории — от золотого века торговли до революций, — но в 1930-е годы была разрушена советскими властями в ходе антирелигиозной кампании; её остатки частично восстановили после войны, но к 1950-м она окончательно исчезла под натиском урбанизации.
Основное здание для служб
Сердце кумирни — главный зал для богослужений, просторный навес из тикового дерева с резными колоннами, украшенными драконами и фениксами. В центре — алтарь с массивными статуями Гуаньди (бога войны и справедливости, покровителя Владивостока, где его почитали за защиту от пиратов и бурь), Будды и Конфуция. Перед алтарём — курильницы с сандаловыми палочками, чьи клубы дыма наполняют воздух густым, сладковатым ароматом. Пол устлан циновками, стены увешаны свитками с каллиграфией из "Трёх царств". Здесь собирались до сотни человек на праздники, вроде Цинмин или дня рождения Гуаньди, с гонгами и молитвами.
Вспомогательные помещения
Рядом с главным залом — подсобки: кухня для приготовления жертвенных блюд (рисовые лепёшки, фрукты, свинина для Гуаньди) и склад для свечей, благовоний и ритуальных тканей. Ещё одна комната — библиотека с редкими китайскими книгами по даосизму и конфуцианству, привезёнными из Шанхая.
Гостевые комнаты
Примыкающие к основному зданию — несколько скромных келий для странствующих монахов и гостей, как шаман из тайги. Каждая с низким столиком, циновкой для сна, вентиляцией через резные окна и видом на сад. Здесь жил настоятель и постояльцы вроде Ли Вэя.
Мертвецкая
В отдельном флигеле — траурный зал, где хранили тела умерших китайцев перед отправкой на родину в гробах через порт. Помещение тёмное, с белыми фонарями и алтарём предков; здесь читали сутры, чтобы души не блуждали. Тела бальзамировали травами, а стены покрыты иероглифами о загробном пути.
Классы для детей
Комната, куда вошли Ли Вэй и шаман, — светлая школа для детей общины (от 5 до 12 лет). Стены с плакатами иероглифов, низкие лавки, доска для каллиграфии. Здесь учили китайскому языку, конфуцианским заповедям и арифметике — чтобы подрастающее поколение помнило свои корни и культуру, проживая в русском Владивостоке.
Внешний двор, статуи, погода, мост и сад
Двор перед кумирней — мощёный камнем, окружённый низкой оградой. По центру — высокая бронзовая статуя Гуаньди с мечом (высотой в два человеческих роста), украшенная фигурами бодхисатв, лис-хулиганов и других богов. В тот понедельник, ранним утром, воздух был свежим и прохладным — типичная Владивостокская весна с лёгким туманом от Золотого Рога, где маячил силуэт военного корабля. Сад за двором — ухоженный, с бамбуковыми рощами, прудом с карпами кои и каменными фонарями. Через него перекинут деревянный арочный мостик над ручьём — место для медитаций, где журчание воды успокаивало мысли.
Разговор с шаманом
Когда с формальностями было покончено, Ли Вэй осторожно, чтобы не смутить человека из тайги, попытался выложить суть своей просьбы.
— Господин, — Ли Вэй остановился, чтобы подобрать слова как можно точнее, — мои слова покажутся вам странными, но здание этой кумирни ни в коем случае не должно быть перенесено на другое место.
— Что? — удивился человек из тайги. — Разве не ради этого, не ради переноса кумирни с одного места на другое меня пригласила китайская община?
— Да-да, — подтвердил Ли Вэй, — вас пригласили именно поэтому. Ну, понимаете, дело в том...
В этот момент медальон Гуан-ди стал посылать короткие вспышки через рубаху Ли Вэя. В начале это было незаметно, но внутренняя работа в медальоне не прекращалась. Свет нарастал, вскоре это заметил даже человек из тайги.
— Что с вами? — шаман протянул руку к руке Ли Вэя. — Что за странный свет идёт у вас из-под рубахи?
— Это медальон Гуан-ди, — Ли Вэй вытащил медальон наружу. — Находясь здесь, в кумирне, медальон начинает работать.
Шаман с любопытством посмотрел на светящийся в ладони Ли Вэя медальон. Испуга в глазах мужчины не было — лишь любопытство.
— Тогда... что хочет медальон от меня?
— Медальон хочет, — Ли Вэй запнулся, подбирая слова, которые смогут с точностью рассказать о том, что волнует Ли Вэя, — медальон хочет, чтобы вы меня выслушали. Только пообещайте не удивляться тому, что я вам расскажу, потому что история моя необычная. Кроме вас об этой истории знает лишь один человек — девушка по имени Анна.
— Хорошо, — шаман одобрительно улыбнулся Ли Вэю, — я выслушаю вас и обещаю держать свои эмоции, такие как удивление, недоверие или даже гнев, в узде.
Не вдаваясь в подробности, Ли Вэй коротко рассказал шаману, что первый перенос кумирни окажется не последним, о том, что энергия кумирни будет разорвана на три части бессмысленным переносом с одного места на другое.
Когда рассказ был окончен, шаман долго молчал, пытаясь осмыслить только что услышанное, а потом тихо сказал:
— Так вот что ждёт энергию кумирни после того, как она будет перенесена. — Человек из тайги внимательно посмотрел на Ли Вэя. — Кое-что мне непонятно, но истина откроется, если я возьму вас за руку. Мне этого не хочется, я верю вам полностью, но, если вы тоже не хотите, чтобы я увидел своим внутренним зрением ваш мир, просто скажите мне об этом.
— Мне нечего скрывать, — Ли Вэй качнул головой. — Я нахожусь здесь в чужом теле, и каждый час промедления забирает силы у этого человека. Мне нужна ваша помощь, и ради этого я готов протянуть вам свою руку. Но скажите, вам не нужны внешние атрибуты — шаманский халат или бубен?
— Нет, — засмеялся человек из тайги, — все эти атрибуты нужны для непосвящённых, это как сюжет спектакля, спектакля, в котором вы играете. Для переноса в прошлое или будущее мне не нужно ничего, кроме сосредоточения и медитации. Я думаю, что нужно будет сделать так: сегодня я встречусь с представителями общины и выслушаю их конкретные пожелания перед тем, как принять окончательное решение. Завтра вечером, в то время, которое вы мне назовёте, я буду готов быть с вами и помочь вам выполнить свою миссию.
После этого разговора Ли Вэй и человек из тайги расстались.
Однако Ли Вэй не находил себе места: город и квартал Миллионка показались ему очень узкими. Ли Вэй понимал, что несправедлив сейчас к этому месту, о котором столько читал. Квартал Миллионка был уникальным местом — второго такого не было в России. Похожие кварталы, конечно, были в Хабаровске и Николаевске, но там проживали одни китайцы. Уникальность же квартала Миллионка была в том, что здесь жили кроме китайцев ещё корейцы и японцы.
Полное описание Миллионки
Миллионка — сердце азиатского Владивостока конца XIX века — раскинулась компактным лабиринтом улочек к северу от центральной Светланской, между Нежинской и Семёновской (север), Пологой и Фонтанной (восток), Пограничной (запад). Основные артерии квартала — узкие переулки вроде Семёновской, Корейской, Пекинской, Пологой, Фонтанной, и улиц с неформальными именами: Ханькоуской, Тяньцзиньской и Фуянской, названные в честь родных городов переселенцев или по рельефу. Эти улочки, мощёные булыжником и крытые деревянными навесами, кишели жизнью с рассвета до полуночи: здесь гудели голоса на мандаринском, корейском и японском, пахло жареным рисом, сушёной рыбой и специями.
Название "Миллионка" пошло от большого открытого двора в центре квартала — "миллионного двора" на пересечении Семёновской и Корейской, где по преданиям в 1870-е годы собирались тысячи торговцев на ярмарках, словно миллион людей (хотя на деле — меньше сотни). Этот двор, окружённый двухэтажными домами с галереями и фонарями, был эпицентром: здесь торговали шёлком, чаем, лаками и нефритовыми безделушками, а по вечерам ставили сцену для уличных представлений с акробатами и жонглёрами.
Трактиры Миллионки — шумные "чайные дома" вроде тех, что на Пекинской и Фонтанной, — манили посетителей дешёвыми блюдами (пельмени с креветками, лапша по-владивостокски), самогоном и табаком. Здесь за соседними столами ужинали матросы с пароходов, купцы и офицеры, обмениваясь сплетнями о спрятанном хунхузами золоте.
Театры прятались в подворотнях: скромные сцены на Семёновской показывали китайскую оперу с яркими костюмами и фальцетом, привлекая как азиатов, так и любопытных русских. Рядом — цирюльни (парикмахерские) на Корейской и Пологой, где за 10 копеек стригут "очень коротко", бреют бороды голыми лезвиями и массируют виски ароматными маслами; мастера из Кантона болтали без умолку, предсказывая судьбу по ладоням.
Улица ночных бабочек — тёмная Пологая — тянулась к морю. Здесь в чайных с шёлковыми занавесками флиртовали девушки в кимоно и чонсамах, зазывая прохожих под аккомпанемент лютни; воздух пропитан мускусом и смехом, а стражи порядка из полиции делали вид, что ничего не замечают.
Ещё Миллионка славилась лавками: оружейными с кривыми саблями на Фонтанной, аптеками с травами от всех бед на Ханькоуской, портняжными на Тяньцзиньской, где за день шили сюртук в "китайском вкусе", и даже подпольными курильнями в двориках. Дворы домов — уютные дворики с колодцами и курятниками на Семёновской — служили для семейных праздников, а крыши украшали флюгеры в виде драконов. Квартал пульсировал ритмом порта: с утра — разгрузка джонок, днём — торг, вечером — фестивали с фонарями и фейерверками. Миллионка была и трущобой, но и жемчужиной Владивостока — символом толерантности империи, где азиаты строили будущее на русской земле.
Вечером, после спектакля, который закончился рано, потому что был понедельник и зрителей почти не было в зале, Ли Вэй решил встретиться с Анной. Он отлично помнил дом, где жила Анна. Девушка будто ждала его: когда он бросил маленький камешек в её окно, она тут же распахнула ставни. Выглянув, она увидела, что под окнами стоит именно тот, кого она ждала, и вскоре влюблённые уже шли куда глаза глядят.
— Анна, — взволнованно прошептал юноша, обняв свою девушку, — спасибо, что ты вчера подобрала медальон. В медальоне был мой дух, моя душа — если бы ты этого не сделала, моя душа умерла бы в теле этого человека.
— Сила медальона притягивает не только тебя, но и меня, — смущённо улыбнулась девушка. — Мы теперь как идеальный треугольник: ты, я и медальон составляем равные грани. Вчера как будто бы какая-то сила подняла меня со своего места, когда ты выпустил медальон из рук. Но слава Богу, медальон на месте, на твоём теле. Что же будет дальше?
— Человек, в теле которого я сейчас нахожусь, слабеет час от часа. Я не хочу быть причиной его смерти, я изо всех сил пытаюсь выполнить миссию, ради которой, я так понимаю, медальон перенёс меня сюда. Кумирня должна остаться на месте. Кроме тебя теперь обо всей этой истории знает ещё один человек — это человек из тайги, шаман.
— Да, я знаю этого человека. Вернее, знаю, что ты... вернее, Ли Вэй... в общем, я знаю, что один из вас отправился в тайгу и привёз этого человека сюда.
— Ты принял правильное решение рассказать ещё кому-то о нашей тайне. Но я хочу сказать тебе вот что: я не хочу оставаться здесь одна без тебя. Этот мир, который я так любила и который казался мне цветным, теперь воспринимается мной как картинка, фотография из старой чёрно-белой газеты.
Ли Вэй обнял Анну — они долго шептались о чём-то, их объятия были такими крепкими, что казалось, их невозможно разорвать. Наконец Анна сказала:
— Мне надо идти, я договорилась со служанкой, что она меня прикроет, то есть скажет родителям, что я плохо себя чувствую, но всё же боюсь, что кто-то из родителей войдёт в мою комнату, чтобы пожелать мне спокойной ночи.
Ли Вэй неохотно отстранился от Анны. Анна ещё раз поцеловала его и сказала:
— Завтра я приду туда, где будет проводить с тобой последний обряд шаман.
Финал
Где ты, Анна? Я люблю тебя!
То утро, когда тело, в которое вселился Ли Вэй, почувствовало себя плохо, было солнечным и ярким. Ещё несколько дней — и должно было настать лето.
Утром Ли Вэй поднял голову. Я хотела бы написать, что Ли Вэй поднял голову от подушки, но не буду, потому что ни подушки, ни простыни, ни одеяла на том лежаке, где спал Ли Вэй, не было. Это был просто лежак, который зимой подогревался изнутри. Сейчас на улице было тепло, и такой необходимости не было.
Юношу бил озноб, и он чувствовал сильную слабость. Однако, чтобы не подвести того человека, в теле которого он находился, Ли Вэй решил вечером собрать все силы и принять участие в спектакле. Но до вечера ещё нужно было дожить.
Шатаясь, юноша с трудом дошёл до той части комнаты, где стоял чайник. Сил подогревать чайник не было, и он выпил чай прямо так, холодным. Однако легче не стало. В висках стучало молотом, голова кружилась, и к горлу подкатывала тошнота. Если идти от театра, который стоял на улице Семёновской, до улицы Светланской проходными дворами, как я уже говорила, нужно было затратить каких-то 10–15 минут — это если ты здоров и бодр. Но в том состоянии, в котором находился сейчас Ли Вэй, пройти 15 минут пешком приравнивалась к подвигу. Однако юноша понимал: если он сейчас не сможет пересилить себя, то его жизнь вместе с жизнью тела, в которое он вселился, вот-вот прервётся.
Ли Вэй понимал, что опаздывает на встречу, но упорно шёл, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Наконец он увидел здание кумирни. Возле здания стояла и говорила о чём-то с шаманом девушка Анна. Шаман был растроган — это был первый раз, когда он говорил с русской девушкой, да ещё с такой учтивой и красивой русской девушкой. Щёки Анны пылали, голубые глаза то смеялись, то грустили, несколько прядей из длинной косы выбились и вились спиралью из-за влажного воздуха, из-за влаги, которая висела в воздухе. Увидев Ли Вэя, который был бледен как смерть, Анна и шаман одновременно бросились к юноше. Это произошло вовремя — иначе Ли Вэй бы упал. Шаман уложил Ли Вэя в комнате, которую выделил ему настоятель, измерил его пульс и тревожно покачал головой. Ли Вэй был не готов к тому, чтобы переплести руки с шаманом. Анна расстроилась и чуть не плакала. Шаман сказал девушке, что постарается помочь Ли Вэю сейчас, но если не принять кардинальные меры, то скоро уже никакое лечение не сможет помочь. Шаман напоил Ли Вэя отваром из таёжных трав, поставил несколько костяных игл в тело.
Через полчаса тошнота отступила, но Ли Вэй по-прежнему чувствовал слабость. Однако он уже мог слушать и понимать. Предстоящий ритуал мог напугать Анну, и поэтому шаман попросил Анну — нет, не выйти из комнаты, но временно завязать платок на глаза, чтобы Анна ничего не увидела. Анна посмотрела на Ли Вэя, поймала утверждающий взгляд юноши и сделала то, что её попросили. Момент обмена настал. Но не только шаман проник в душу Ли Вэя — Ли Вэй тоже увидел прошлое, настоящее и будущее шамана. Когда шаман и Ли Вэй разорвали контакт, Ли Вэй в первую очередь, чтобы успокоить Анну, попросил её снять повязку с глаз.
После духовного контакта шаман побледнел, а к Ли Вэю, наоборот, как будто бы вернулась жизнь.
Пора было выпить чай, который вернул бы расположение духа всем троим людям, которые находились в комнате.
После того как чашки опустели, шаман сказал несколько слов:
— Я вчера долго совещался с китайцами, с представителями китайской общины. Было много предложений, каким образом добыть землю, которая находится под фундаментом кумирни. Но так ни к какому мнению мы не пришли. Дедушке Ли Вэя на заседании не было — несмотря на крепкое здоровье, он почему-то серьёзно приболел. Внук тоже не пришёл, потому что остался ухаживать за дедушкой. Зная, что время поджимает, потому что глава города несколько раз присылал своего представителя напомнить о том, что все сроки переноса кумирни уже почти вышли, итак, зная, что время почти вышло, решили встретиться через два дня, чтобы окончательно принять решение. Я молчал, — уточнил шаман, — то, что ты мне рассказал, изменило всё. Поэтому я не принимал участие в споре, не выдвигал свои версии, а лишь слушал. Я знал, что решение придёт после того, как наши пальцы соприкоснутся, — и оно пришло. Не знаю, согласитесь вы со мной или нет, но я вижу единственный способ, чтобы душа Ли Вэя вернулась в то тело, которое он покинул, а то тело, в которое он вселился здесь во Владивостоке, стало свободным и здоровым. Вы готовы выслушать моё решение?
Анна и Ли Вэй ответили одновременно и одним словом: «Да».
— Хорошо, — с одобрением кивнул шаман. — То, что началось с медальона Гуан-ди, медальоном Гуан-ди должно закончиться. Ли Вэй, ты знал с самого начала, что старый Даос не просто так доверил тебе миссию носить этот медальон. Это была тяжёлая ноша, но время этой ноши закончилось. Я вижу, что Ли Вэю опять стало плохо, но нужно найти силы дойти до главного зала, где находится статуя бога войны Гуан-ди. Пойдёмте. Когда мы дойдём туда, я скажу, что делать дальше. Я мельком видел будущее и могу сказать: то решение, которое примешь ты сегодня, Ли Вэй, изменит судьбу кумирни, изменит судьбу китайской диаспоры, которая живёт сейчас во Владивостоке. А теперь вставай, воин, который носит медальон Гуан-ди, и следуй за мной.
Это был нелёгкий путь: хоть Анна и поддерживала Ли Вэя, он не мог идти совершенно. Медальон Гуан-ди ощущался на теле как гиря, но Ли Вэй продолжал идти. Двери в основной зал были открыты. Шаман велел Ли Вэю снять медальон Гуан-ди. Юноша выполнил приказание — глаза его закрывались, всё, что хотелось сейчас, это только покоя. Слова шамана доносились как бы издалека, слышно было, как беззвучно плачет Анна.
— Слушай меня, — громко обратился шаман к юноше, — и просто выполняй то, что я говорю. Сейчас сними медальон с шеи — я бы помог тебе, но медальон этого не позволит. Теперь иди к статуе бога Гуан-ди, не отключайся, осталось чуть-чуть. Теперь подними руки с медальоном и надень его на шею богу Гуан-ди.
Ли Вэй послушно выполнял приказание шамана. Слабость накатывала волнами, но он держался и цеплялся за свет любви, который шёл от Анны. После того как он из последних сил снял медальон и надел его на шею Гуан-ди, свет перед его глазами стал меркнуть, и он почувствовал, как падает. Последнее, что он услышал, — это крик Анны: «Нет!». Угасающим сознанием он увидел голубые, прекрасные глаза Анны, в которых стояли слёзы, и её руку, которая вцепилась в его рукав. Шаман что-то кричал, запрещая Анне, но девушка не отнимала руку.
«Я ухожу с тобой!» — закричала Анна, и свет перед глазами Ли Вэя померк.
Очнулся Ли Вэй в своей комнате, однако состояние его было таким плохим, что система «умный дом» тут же вызвала спасателей. Когда Ли Вэя на носилках выносили из квартиры, он вертел головой, надеясь на то, что Анна тоже перенеслась с ним. Но кроме «умного дома» и Ли Вэя в этой квартире никого не было.
Прошёл месяц, Ли Вэй давно выписался из больницы. Он всё думал: действительно ли то, что с ним произошло, было на самом деле? Медальона Гуан-ди на теле не было, но от всей этой истории, как оттиск, остался ожог на теле от медальона.
Тоска и страдания Ли Вэя по Анне. Каждый вечер Ли Вэй сидел у окна, глядя на огни своего суперсовременного поселка, и сердце разрывалось от боли. Анна — её голубые глаза, полные слёз и любви, её коса, развевающаяся во влажном воздухе Миллионки, её голос, шепчущий «Я ухожу с тобой!» — преследовала его в снах и наяву. Он бродил мысленно по Светланской и Семёновской, касаясь стен, где когда-то стояла кумирня, и слёзы катились по щекам: «Где ты, моя Анна? Ты пожертвовала всем ради меня, а я один в этом мире без тебя». Еда не лезла в горло, ночи напролёт он ворочался, шепча её имя, и мир казался серым, пустым — без её улыбки, без тепла её руки. Тоска душила, как гиря медальона, и Ли Вэй молился Гуан-ди: «Верни её мне, ведь я выполнил свою миссию».
Прошло ещё два месяца, и вот однажды система WeChat пропиликала Ли Вэю, что с ним по видеосвязи хочет связаться неизвестный абонент. Ли Вэй машинально нажал кнопку — каково же было его удивление, когда на экране высветилось такое дорогое и родное лицо, лицо... Анны.
— Дорогой, — Анна помахала ему рукой, — я здесь, в настоящем, я во Владивостоке, но уже собираюсь в путь, мой самолёт завтра утром. Завтра мы будем вместе! Жди меня!
Послесловие
Дорогие мои читатели, надеюсь, что к тому моменту, когда я пишу это послесловие, Анна и Ли Вэй наконец-то встретились — встретились, чтобы не расставаться уже никогда.
А я хочу напоследок дать вам определение кумирни, рассказать вам, что такое кумирня. Так что такое кумирня? Это полноценный буддийский храм или что-то другое?
Определение кумирни. Кумирня («кунмянь» — «храм идолов») — это народный китайский храм или молельня, не всегда строго буддийский, а часто синкретический: сочетающий даосизм, конфуцианство и культ предков. Во Владивостоке кумирни вроде той на Светланской были центрами общины — с алтарями Гуан-ди, классами, мертвецкими и дворами; они служили не только для молитв, но и для собраний, похорон, обучения детей.
Ну вот, теперь вы знаете, что такое кумирня. Но остался открытым вопрос: ради чего всё-таки рисковал Ли Вэй, когда подвергся переносу в чужое тело на заре возникновения города Владивостока? Ли Вэй изменил прошлое. Кумирня не была перенесена — она осталась на своём месте, никаких двух переносов кумирни больше не было. Община китайцев жила счастливо в городе Владивостоке. Кто-то вступал в брак с русскими жителями города Владивостока, и во Владивостоке рождалось новое поколение детей — -русско-китайских детей, которые чувствовали себя полноправными хозяевами этого города в будущем. Кто-то из китайцев возвращался на родину, кто-то приезжал вновь, но по этой версии альтернативной вселенной выселение азиатского населения из квартала Миллионки не было таким болезненным, как это было на самом деле. Никто никого не репрессировал, не выгонял, не расстреливал. Город двигался в будущее, двигался в будущее вместе с тем населением, которое росло и давало этому городу процветание.

А теперь с вашего разрешения я дам небольшую информацию, что произошло в городе Владивостоке не в той альтернативной вселенной, которая изменилась благодаря медальону Гуан-ди, в моей повести, а на самом деле.
Что произошло в 1930-е годы во Владивостоке на самом деле. В 1937–1938 годах, во время «Большого террора», власти выселили тысячи азиатов (китайцев, корейцев, японцев) из Миллионки. Квартал опустел, кому-то дали возможность вернуться на Родину, тем же кто был не согласен с этим решением, пришлось нелегко, жителей Миллионки сажали в вагоны и отправляли в Среднюю Азию. Были расстрелы «шпионов», конфискации имущества, кумирни закрыли как «опиум для народа». К 1940-м Миллионка исчезла, такой была трагедия, унёсшая жизни и надежды многих тысяч людей.