Отец

       Прасковья Матвеевна, моя бабушка, была из крепкой крестьянской семьи. Работящая, справная, да не дюже красивая. Отдали её замуж поздно, перестаркой. Засиделась в девках, никто не сватался. Отдали за рабочего - литейщика Алексея,  моложе был её. Того родители решили женить, чтобы образумился - задиристый был, драться лез часто, да еще и путаться начал с "леворюционерами".  Тогда еще взрослые "дети"  слушались родителей, а не своего сердца.
   А тут и "леворюция". И гражданская война. И голод. И пошла она на железнодорожную станцию, там был рынок  - обменять вещи на хлеб. Уходила,  перебегая пути перед медленно  идущим поездом, споткнулась, упала рядом с рельсами,  котомка с хлебом - между рельсами. Поезд двигался еле-еле и она думала успеет вытащить хлеб, просунув руку между медленно катящихся колёс. Не успела. Рука была отрезана выше локтя.
   Окрепла. Родила детей. Пятерых - Лиду, Сергея,  Александру, Анатолия, Евгения. Имея одну руку, успевала  управляться с ними,  с большущей русской печью, да и с мужем - Алексеем Петровичем (если тот приходил с работы подвыпивши). Лиду не уберегли, застудилась, умерла от воспаления лёгких...
    Жизнь в рабочем городке шла своим чередом  - рано утром заводской гудок призывал всех к подъему, в восемь утра оповещал о начале работы,  в конце дня -  о её конце. Завод был напротив их дома - через речку, литейное шумное производство.  По ночам было видно свечение от вагранок (малые домны). Шлак, получавшийся при плавке, сливали на крутой берег реки и он застывал, делая берег ещё  круче. Часть шлака попадала всё-таки в воду с шипением, река катала по дну эти камешки и сглаживала их. И эти камешки блестели на дне реки - разных цветов  - зелёные,  красные. И манили детей играться с ними. Но, вынутые из воды, они  просыхали и теряли блеск, становились шероховатыми и скучными.
    Дети росли. Учились. И бабушка объясняла им, что есть и другая жизнь, не заводская,  крестьянская, что хлеб даётся тяжёлым трудом и в поле, а не только на заводе. И книжка у неё была про хлеб  - «Куль хлеба» - ещё дореволюционная, с теми еще буквами - ятями, ерами. А еще в уголке была икона с лампадой, и она часто молилась.  А дед, коммунист, ничего с ней не мог поделать. Да кто его знает, может где-то в глубине души и сам немного верил.
  Но тут пришла война. Из уличного репродуктора прозвучало обращение правительства:  " Братья  и сёстры!  ... Враг будет разбит. Победа будет за нами!  "  После первой бомбардировки города дети бегали смотреть убитых в городе. Кишки висели на проводах. И стало страшно и понятно, что такое война.
   Дед мой помог взорвать завод при отступлении наших войск. Старшему его сыну было 16 лет, но он добавил себе пару годков при записи в военкомате. И с отцом, и с заводскими ушёл в партизаны. В эвакуацию мало кто успел уехать. В октябре в город вошли немцы. Все было, как в кинофильмах про это время - треск моторов мотоциклов с коляской, машины, колонны солдат в серых мундирах,
    Трёхлетний малыш, родственник, смотрел на колонну солдат и громко повторял услышанные из репродуктора ранее слова: "Влаг будет лазбит. Победа будет за нами".  Увели его поскорее от этого зрелища, а вдруг кто из немцев по русски понимает.
   Работы не было. Запасов никто не успел наделать, склады были разворованы или экспроприированы немцами. В селах захватчики тоже забирали продовольствие, скот,  почти ничего не оставляя. Стало голодно и холодно.  Поздней осенью, до снега, люди ходили по полям, ища, не осталось что либо из остатков урожая. Искали колоски, мёрзлую картошку. Отец со знакомыми мальчишками ходил ночью к мельнице за пять километров, через лес. Крестьяне возили туда зерно на помол, и всегда оставалось немного просыпанной  муки на полу, возле жерновов, на крыльце. Дома женщины варили жидкий суп -   болтушку из этой муки - в воду нужно насыпать муки и взбалтывая кипятить.
   Днём прошел дождь, дорога была грязная. В эту ночь отец пошёл сам.  Мука на крыльце намокла, лежала тонкой склизкой плёнкой, не возьмёшь, но внутри мельницы, под жерновами и на полу что-то  можно было наскрести.  И он наполнил карманы, насыпал немного за пазуху, под рубашку, и вышел на улицу.
  Откуда-то взялся немецкий солдат, наверное немцы стали ставить мельницу под охрану  на ночь. Он стволом винтовки уперся подростку в грудь и произнёс что-то по немецки. Вроде того, наверное, что воровать нехорошо. Иначе будет стрелять "пук-пук" - из своей "Gewehr" - винтовки.  Заставил вывернуть карманы,  высыпать всё из-за пазухи...  Под мертвенно бледном светом луны  мука рассыпалась на черную мокрую грязь земли и теряла свой белый цвет, превращаясь в такую же грязь ... А в животе бурчало от голода и холода ...  И надо было идти назад, по тёмному ночному лесу пять километров. И ни с чем.
  Потом началась зима, голодная, холодная. Но недолго - в январе уже город освободили. Через несколько дней дед мой в простреленной шинели появился дома и срочно заставил  своих домашнимх эвакуироваться. Они уехали, а город долго оставался прифронтовым, бои  долго шли рядом с его окраинами...
  Через год бабушка и дети вернулись. Отец доучился в школе и дальше надо было выбирать профессию, выбирать жизненный путь.
    Цену хлеба  мой отец знал хорошо. И именно поэтому он выбрал хлеборобство. После учёбы на агронома ждала его целина. Северный Казахстан. А потом работа связала его с  полями Белогорья ...