Чужие огни - Непрошеные мысли. Кухонный джихад

    Все началось с глянцевого журнала, который коварно поджидал меня в очереди к стоматологу. Там, на мелованных страницах, сияла женщина с лицом библейского ангела, державшая в руках нечто, отдаленно напоминающее запеченное облако. Статья гласила: «Кулинарная новизна как залог семейного долголетия».
    Я посмотрела на свои руки. Они были пусты. В голове пронеслась мысль о вчерашних макаронах с сосисками.
    Дома меня встретили муж, Артур, и сын, которого мы в моменты нежности зовем Стасом, а в моменты педагогического отчаяния — «Станислав, немедленно положи пульт». Артур — архитектор, человек с линейным мышлением и патологической любовью к предсказуемым котлетам. Стас — подросток, чей рацион состоит из фастфуда и веры в то, что овощи придуманы правительством для угнетения молодежи.
    — Семья, — торжественно объявила я, снимая пальто. — С этого дня мы выходим из зоны комфортного пюре. Каждую пятницу я буду готовить блюдо, которого мы раньше не пробовали.
    Артур замер с газетой. Знаете, так замирают олени в свете фар, когда понимают, что прыгать уже поздно, а молиться — не в их привычках.
    — Зачем? — коротко спросил он.
    — Для экспрессии, — ответила я. — Для того, чтобы наши вкусовые рецепторы не превратились в пыльный гербарий.
    — Мам, а можно без экспрессии? — Стас высунулся из своей комнаты. — Давай просто пельмени. Пельмени — это стабильность.
    — Стабильность — это кладбище, — отрезала я.
    Я чувствовала себя Колумбом. С той лишь разницей, что Колумб искал Индию, а я собиралась приготовить «Суфле из топинамбура с соусом из анчоусов». Моя семья смотрела на меня так, будто я только что предложила им добровольно записаться в адепты сырой моркови.
   
    Пятница наступила неотвратимо, как налоговая проверка. Кухня превратилась в операционную. На столе лежали коренья, вид которых вызывал подозрение, что их выкопали на месте археологических раскопок, а не купили в супермаркете.
    Я вооружилась блендером. Прибор взвыл. Звук был такой, будто я пытаюсь перемолоть в пыль старый шкаф.
    — Что это за запах? — Артур появился на пороге, прижимая к носу воротник свитера. — Похоже на то, что в лесу кто-то умер, но перед смертью очень старался пахнуть изысканно.
    — Это анчоусы, дорогой. Душа Прованса.
    — По-моему, душа Прованса слегка протухла, — заметил он, бочком пробираясь к холодильнику.
    Я преградила ему путь половником. Это был жест чистой деспотии.
    — Никаких заначек. Никакой колбасы. Мы ждем суфле. Оно должно подняться, как самосознание пролетариата.
    Суфле, однако, имело другие планы. В духовке оно сначала раздулось до размеров небольшой дыни, а потом, когда я неосторожно чихнула, обиженно опало, превратившись в бледный, сморщенный блин.
    Когда я подала это на стол, в комнате воцарилась тишина. Такая тишина обычно бывает в суде перед оглашением пожизненного приговора.
    — Это... концептуально, — выдавил Артур, ковыряя субстанцию вилкой. — Оно живое?
    — Оно божественное, — парировала я. — Пробуй.
    Артур отправил в рот кусочек. Его лицо прошло все стадии мимического ада: от легкого недоумения до глубокой экзистенциальной тоски. Он жевал долго. Слишком долго для человека, который просто ест ужин.
    — Знаешь, — сказал он наконец, — это как если бы я съел библиотеку, в которой случился потоп. Не вкусно, но очень поучительно.
    Стас даже не притронулся. Он смотрел на тарелку с таким видом, будто там лежала улика из дела о серийных убийствах.
    — Я не буду это есть, — прошептал он. — У него есть глаза.
    — Это пузырьки воздуха!
    — Нет, мама. Это глаза надежды, которую ты убила.
    В тот вечер мы впервые за пять лет заказали пиццу. Курьер посмотрел на меня с сочувствием, когда я забирала коробку, прижимая ее к груди, как спасенное знамя. Из кухни доносилось бодрое чавканье Артура. Он ел «Маргариту» так, словно это была его первая трапеза после сорокадневного поста.
   
    К следующей пятнице обстановка накалилась. Моя семья разработала систему раннего оповещения. Стоило мне только приблизиться к полке со специями, как Стас находил неотложные дела в библиотеке, а Артур внезапно вспоминал, что ему нужно навести порядок в гараже.
    — Я вижу вас насквозь, — сказала я, когда они попытались одновременно выскользнуть за дверь в пять вечера. — Сегодня у нас «Осьминог в вине с чернилами каракатицы».
    — Осьминог? — Артур побледнел. — Мы же только начали привыкать к топинамбуру. Нельзя ли как-то... постепенно? Сначала креветка, потом, может быть, кальмар...
    — Нет. Мы берем быка за рога. Или осьминога за щупальца.
    Я притащила пакет. Морепродукт внутри выглядел так, будто он до последнего боролся за свою жизнь и проиграл исключительно из-за моего упрямства. Синие щупальца свисали с края раковины с немым укором.
    — Мам, а он не нападет, когда ты отвернешься? — спросил Стас, тыкая в щупальца шваброй.
    — Он вареный, Станислав. Почти.
    Процесс готовки напоминал алхимический обряд. Чернила каракатицы окрасили все: мои руки, фартук, кафельную плитку и, кажется, даже мои мысли. Кухня выглядела так, будто здесь снимали триллер про глубоководных монстров.
    — О, Боже, — выдохнул Артур, заглянув в кастрюлю. — Ты варишь тьму?
    — Я варю шедевр. Садись.
    Когда я выставила тарелки, эффект был ошеломляющим. Черное ризотто с фиолетовыми кусками щупалец выглядело как еда для злодеев из комиксов Марвел.
    — Это выглядит так, будто тарелка взорвалась в траурном бюро, — заметил Артур.
    Он осторожно взял вилку. Вилка тоже почернела. В этом была какая-то готическая эстетика.
    — А на вкус? — я подалась вперед, полная надежды.
    Артур проглотил. Замер. Посмотрел на меня глазами человека, который только что осознал тленность бытия.
    — Знаешь, — сказал он, — если закрыть глаза, выключить свет и представить, что ты — кит, то это даже неплохо. Но я не кит. Я — человек, который хотел просто поужинать.
    — Это очень полезно, — вставила я. — Йод. Омега-три.
    — Омега-три — это прекрасно, — Артур отложил приборы. — Но у меня такое ощущение, что мой желудок сейчас пытается вызвать полицию.
    Стас в этот раз подготовился. Он достал из кармана батончик мюсли и демонстративно его съел.
    — Это акт гражданского неповиновения, — заявил он. — Я не буду есть то, что выглядит как содержимое пылесоса Дарт Вейдера.
    Я сидела в окружении своих черных тарелок. Ирония судьбы заключалась в том, что мне самой это казалось на вкус как вареный ластик, вымоченный в гуаши. Но отступать было нельзя. Это был вопрос чести. Или гордости. Или просто женского вредности, которая иногда заменяет нам логику.
   
    Я начала замечать странности. В доме стали появляться тайные запасы еды. Я находила сухарики за книгами Достоевского, упаковки вяленого мяса в ящике с инструментами и — самое обидное — банку тушенки, спрятанную в бачке унитаза.
    Моя семья жила в режиме партизанской войны.
    — Я все вижу! — крикнула я в пустоту коридора. — Пятница близко!
    В этот раз я решила сменить тактику. Никакой экзотики. Только высокая классика в необычном исполнении. «Утка в шоколаде с чили».
    Когда я объявила меню, Артур даже не спорил. Он просто пошел и застраховал свою жизнь. На всякий случай.
    — Ты ведь понимаешь, что шоколад — это для десерта, а утка — это... ну, это утка? — спросил он, наблюдая, как я ломаю плитку горького шоколада в соусник.
    — Это называется моле, дорогой. Мексиканская традиция. Ты же любишь путешествия?
    — Я люблю путешествовать самолетом, а не через отделение интенсивной терапии.
    Кухня наполнилась запахом какао и жареного жира. Это было странное сочетание, напоминающее кондитерскую, построенную на месте скотобойни.
    — Пахнет... интересно, — осторожно заметил Стас, заглядывая через плечо. — Как будто ты пытаешься подкупить утку перед тем, как ее съесть.
    — Почти. Иди мой руки.
    Ужин начался в гнетущем молчании. Утка, облитая густым коричневым соусом, выглядела подозрительно. Она блестела в свете люстры, как лакированная туфля.
    Артур отрезал кусочек. Пожевал. Брови его поползли вверх.
    — Ну? — я затаила дыхание.
    — Это... — он замялся, подбирая слова. — Это как если бы конфету «Белочка» заставили работать на стройке. Вроде и сладко, но как-то очень сурово.
    — Но это можно есть?
    — Теоретически — да. Практически — мой организм сейчас задает мне много вопросов, на которые у меня нет ответов.
    Стас рискнул попробовать соус. Его лицо мгновенно покраснело. Он схватил графин с водой и выпил его залпом, не отрываясь.
    — Мама! — прохрипел он. — Там внутри маленький дракон!
    — Это чили. Он разгоняет метаболизм.
    — Мой метаболизм сейчас не разгоняется, он улетает в космос!
    В ту ночь я слышала, как они вдвоем на цыпочках прокрались на кухню в два часа ночи. Слышался шорох пакетов и приглушенный шепот.
    — Есть что-нибудь? — шептал Артур.
    — Только овсяные хлопья и та странная капуста, которую она называет «кейл», — отвечал Стас.
    — Боже, мы обречены.
    Я лежала в темноте и улыбалась. Мой план работал. Я не знала, какой именно это план, но динамика была налицо. Семья сплотилась. Правда, против меня, но в педагогике любые средства хороши.
   
    Прошел месяц. Моя репутация как домашнего террориста от кулинарии укрепилась окончательно. Соседи перестали заходить за солью — боялись, что я угощу их «деконструированным холодцом».
    Наступила очередная пятница. Я чувствовала, что нужен финальный аккорд. Что-то, что либо сломает их волю окончательно, либо заставит признать мое величие.
    «Мороженое из бекона с копченой солью».
    Я готовила его в полной тишине. Артур и Стас сидели в гостиной, прислушиваясь к звукам миксера. Они напоминали солдат в окопах, которые ждут начала артобстрела.
    — Она что-то замораживает, — прошептал Стас.
    — Лишь бы не наши надежды на нормальную жизнь, — отозвался Артур.
    Я вошла в комнату, неся на подносе маленькие пиалы. В них лежало нечто кремовое, украшенное хрустящими полосками обжаренного бекона. Выглядело это, признаться, довольно стильно. Как в ресторане, где за ужин просят сумму, равную годовому бюджету небольшой африканской страны.
    — Прошу, — сказала я, ставя десерт перед ними. — Это венец моей программы.
    Артур посмотрел на мороженое. Потом на меня. В его взгляде было столько смирения, что мне на секунду стало стыдно. Почти.
    — Мам, — сказал Стас, — если я это съем, ты разрешишь мне не убираться в комнате до конца года?
    — Ешь. Потом обсудим.
    Он зачерпнул ложку. Медленно поднес ко рту. Его глаза расширились. Он замер.
    — Ого, — сказал он.
    — «Ого» в смысле «я умираю» или «ого» в смысле «это круто»? — быстро спросил Артур.
    — Это... это как завтрак в воскресенье, только холодный и в шарике. Мам, это реально вкусно.
    Артур не поверил. Он осторожно попробовал сам. Его лицо разгладилось. На нем появилось выражение, которого я не видела уже четыре недели — выражение чистого, не замутненного страхом удовольствия.
    — Хм, — сказал он, облизывая ложку. — Парадоксально. Сочетание несочетаемого. Соль подчеркивает сладость, а жир бекона дает...
    — ...дает понять, что мама наконец-то не пытается нас отравить? — закончил Стас.
    — Именно.
    Я села в кресло, чувствуя, как внутри разливается тепло победы. Британский скальпель иронии теперь можно отложить в сторону.
    — Значит, эксперимент удался? — спросила я.
    Артур отставил пустую пиалу. Он выглядел как человек, который только что прошел полосу препятствий и обнаружил в конце бесплатный бар.
    — Удался, — кивнул он. — Но у меня есть встречное предложение.
    — Какое?
    — Давай со следующей недели ты будешь готовить что-то новое раз в месяц. А остальные три недели мы будем жить по законам старой доброй классики. Знаешь, борщ там, котлеты... вещи, которые не пытаются со мной разговаривать.
    — И пельмени! — добавил Стас. — Мам, пельмени — это база.
    Я посмотрела на них. На своего архитектора, который готов был строить города, но пасовал перед осьминогом. На своего сына, который считал бекон в мороженом высшим достижением цивилизации.
    — Хорошо, — согласилась я. — Раз в месяц.
    Я встала и пошла на кухню. В раковине лежали грязные тарелки, на полу темнело пятно от чернил каракатицы, а в холодильнике все еще ждала своего часа оставшаяся утка.
    Вечер был тихим. В ушах больше не гремело «Прощание славянки», и никто не пытался строиться в колонны по двое.
    Я открыла шкаф и достала пачку обычных макарон. Иногда для того, чтобы тебя начали ценить, нужно просто накормить людей чем-то, что выглядит как еда, а не как крик о помощи.
    В конце концов, кулинария — это не только искусство удивлять, но и искусство вовремя остановиться.
    Я посмотрела на пачку макарон. «С добавлением шпината и семян чиа».
    Хотя нет. Пожалуй, семена чиа мы оставим на следующий месяц. Для экспрессии.