2-16. Криминальное чтиво

                2-16. Криминальное чтиво,
                или
                Чем отличается ля-минор от до-мажора

Я уже упоминал, что в детском и подростковом возрасте и я, и практически все мои знакомые, довольно много читали. Конечно, в розовом детстве в основном это были сказки, например, сериал «Волшебник Изумрудного города» про Элли и Тотошку, ряд книг про Незнайку, ну, и тому подобные. Потом к ним добавились Жюль Верн, Вальтер Скотт, Конан Дойль … и прочее, и прочее, и прочее. В старших классах много читалось фантастики и приключений — Герберт Уэллс, Александр Беляев, Станислав Лем, Стругацкие … .
 
Где брали книги? В основном, друг у друга. В семьях у некоторых моих друзей были подписные издания. У Игоря Афонькина было собрание сочинений Конан Дойля. Поэтому доступ к Шерлоку Холмсу у меня был всегда открыт.
 
У жившего в соседнем подъезде Игоря Серикова был подписной пятитомник Льва Кассиля. Так первый том, где были повести «Кондуит и Швамбрания» и «Вратарь Республики», пожалуй, гостил чаще дома у меня, чем у Сериковых. «Кондуит и Швамбранию» я мог с непременным удовольствием читать бесконечное число раз, с любого места и знал почти наизусть. Особенно я любил читать эту книгу, наворачивая вкуснейшие бабушкины блины.

Ну и, естественно, книги брали в библиотеках. Я, например, был записан в три городские и школьную библиотеку. И этого мне не хватало. Тем более, что получить хорошую книгу в библиотеке было довольно трудно. Их мигом разбирали. Не успеет один сдать книгу, другой тут же её забирает.

И тут нам с Игорем Сериковым подфартило. Мама Игоря работала в деканате естественно-географического факультета нашего пединститута. И, как-то, когда я учился в девятом, а Игорь в восьмом классе, видя наш книжный голод, она предложила записать нас в институтскую библиотеку. Как говорится, «по блату», т.е. по знакомству. Мы с восторгом согласились. Нас с Игорем его мама отвела в библиотеку, которая была расположена на первом этаже пединститутского общежития № 2, и познакомила с библиотекарями. Это были две женщины —Светлана Петровна, постарше, и Оля, помоложе. И наш восторг многократно усилился, когда они разрешили нам самостоятельно бродить по всему хранилищу и самим выбирать книги. Причём, временем нас не ограничивали.

— Вы нам хоть план по художественной литературе  выполняете, — с довольным видом как-то говорила мне Светлана Петровна, когда я из недр хранилища подтащил к её столику для записи в мой формуляр штук пять толстых книг, где был и Жюль Верн, и Александр Дюма и Джек Лондон.  — Студенты-то всё больше учебники берут.
 
Книги там были обалденные. Кстати, брали мы не только художественную литературу, но и научно-популярную, которой в библиотеке было большое количество, например, «Очерки о Вселенной» Воронцова-Вельяминова или «Занимательная физика» Перельмана.
 
Примерно раз в две недели я отводил какой-то день специально только для похода в институтскую библиотеку. Часа три я ходил по хранилищу, смотрел книги, перелистывал, фрагментарно почитывал, словом — наслаждался по полной программе.
 
И как-то наткнулся на книгу, в которой, наряду с обычными буквами, присутствовали и так называемые ноты. Это был «Самоучитель игры на шестиструнной гитаре» Вещицкого. И, надо сказать, что она меня чрезвычайно заинтересовала. Сейчас поясню, почему.

  Что я до этого знал про ноты? Ну, знал, как они называются. До, ре, ми, фа, соль, ля, си. Потом, конечно же, каждого из нас тянет к этому добавить — села кошка на такси.  Когда-то на уроках пения нам даже рисовали нотный стан — пять рядом расположенных линий, и показывали, как ноты записываются на этих линиях. Не сильно-то трудно и запомнить. Но на этом моё познание теории музыки заканчивалось.
 
Теория теорией, но в неё постепенно начала вторгаться практика. Где-то в классе седьмом-восьмом папа купил мне семиструнную   гитару   производства    Ленинградского    завода за 7 р. 50 коп. Первое, что в то время осваивал практически любой музыкант, заполучивший в руки гитару — это бессмертная мелодия «В траве сидел кузнечик» одним пальцем на первой струне.  Я не был оригинален и освоил этот шедевр. Папа немного играл на мандолине и семиструнной гитаре и показал мне несколько приёмов игры. Я попробовал, получалось не очень хорошо, да и музыка была не та, что мне надо. А надо мне было не больше и не меньше, чем освоить битловские «Yesterday» и «Girl».
 
Оглядевшись по сторонам и поспрашивав народ, я увидел, что популярность семиструнных гитар близка к нулю и, сняв с семиструнки последнюю самую толстую струну, превратил её в шестиструнку.  Потихоньку на ней пытался бренчать, но ничего путного не получалось, и интерес к гитаре потихоньку пропадал.

Рывок вперёд в освоении гитары произошёл в 9 классе, когда я оказался в одном классе с Володей Анютиным, Серёжей Бектеновым и Женей Новиковым. У них у всех были гитары, и они на гитарах уже, с моей точки зрения, довольно неплохо играли.
 
Помню урок гитарного мастерства в Новоникольском совхозе. Кстати, там расположено сейчас базовое хозяйство Зинченко и К по производству молока. А мы там были летом после девятого класса в лагере труда и отдыха. Это было прекрасно. До обеда мы работали на прополке чего-то огородного, а после обеда вволю купались на Ишиме, загорали или чем-нибудь занимались в комнате нашей гостиницы-общежития.
 
Именно в это время мне давал гитарные уроки Женя Новиков.  Я осваивал песню «Полюшко-поле».  В том несложном варианте, который показал мне Женя, были четыре аккорда. В аккорде одновременно должны звучать несколько звуков, то есть нот. Я должен был научиться эти аккорды ставить, вовремя и правильно помещая пальцы на нужные лады грифа гитары и прижимая струны.  Сначала получалось плохо, но Жека проявил недюжинный педагогический талант, взяв в руку деревянную линейку и пообещав мне, что при неправильной игре, он будет бить меня этой линейкой по пальцам. Что он, гад, и делал. Я морщился, шипел, но, как ни странно, ошибаться при такой прогрессивной методике стал гораздо меньше.
 
Наряду с проведением практических занятий с элементами телесных наказаний, Жека преподавал мне и теорию. Мне было велено записать и выучить кучу всяких новых для меня музыкальных терминов. Я узнал, что каждый аккорд имеет своё название. Например, ля-минор.   И нужно было запомнить, как этот ля-минор ставится пальцами на гитаре. Каким пальцем какую струну прижимать и на каком ладу. Или там ре-мажор. Кстати, минорные аккорды звучат довольно грустно, а мажорные —
оптимистично. Почему, не знаю.

Кроме миноров и мажоров, оказывается, есть и какие-то там септаккорды. При этом основная нота аккорда обозначается определённой латинской буквой: до — C, ре —  D, ми — Е, фа — F, соль — G,  ля — A,  си — H.  Если была просто большая буква, то это было обозначение мажорного аккорда. Например, F — это фа-мажор. Если после ноты стояла маленькая буква m, то это был минорный аккорд: Gm — соль-минор. Если после ноты, как верхний индекс, стояла цифра 7, то это был септаккорд:          E7 — ми-септаккорд. Такую запись аккордов называли «гармония». Мы писали гармонию над текстом песни, и, в соответствии с ней, ставили в нужных местах аккорды на гитаре.  На самом деле в этих обозначениях есть ещё ряд тонкостей, но это сейчас нас не интересует.

Позже, когда мы уже были в городе, и учебный год начался, нам с Женькой какие-то знакомые притащили кучу им ненужных журналов «Песни радио и кино». В них частенько попадались интересные нам песни советских певцов и вокально-инструментальных ансамблей с текстом и гармонией. Казалось, бери, да играй. Но, не тут-то было. Оказывается, наряду с мажорными, минорными и септаккордами существует куча других, посложнее.  В тупик ставили обозначения типа Сm7-5,  Cdim или C-9. Понятно, что основной тон тут нота до — С, а что дальше? И как их играть, как и какие пальцы ставить на лады гитары — непонятно.
 
Но, вернёмся в пединститутскую библиотеку. Выбирая там книги и случайно зарулив однажды в какой-то музыкальный отдел, я набрёл на упомянутый выше «Самоучитель игры на шестиструнной гитаре». Полистав его, уже там в библиотеке я понял, что это именно то, что мне надо.
 
Дома я не мог от него оторваться. Я, наконец-то, узнал, как формируются минорное и мажорное трезвучия, как строятся септаккорды и так далее. Всю эту премудрость, оказавшуюся, в принципе, довольно несложной, я записывал в толстую общую тетрадь. И, самое главное, в самоучителе было семь листов, где полностью расписывалось, как размещать пальцы для получения тех или иных аккордов.
 
Единственное неудобство было в том, что эти аккорды изображались в виде нот, а мне нужна была так называемая аппликатура, то есть, положение пальцев на ладах гитары. Пришлось отождествлять каждую изображенную ноту с положением конкретного пальца на конкретных струне и ладу.

Я начал работу и понял, что это непосильный труд — переписывать для всех аккордов ноты из книги в свою тетрадь. Ксерокопий тогда не было, техникой перефотографирования я не владел, поэтому, как старому знатоку детективов, в мою голову пришла простая, но криминальная мысль.

— Ведь всё равно, кроме меня, эти страницы никому не нужны, — уговаривал я себя.  Поэтому, нужно аккуратно извлечь нужные мне семь листов, и сдать книгу в библиотеку. Никто её после меня не спросит, студентам она не нужна, никто об этом не узнает, и я никому не наврежу. Ну, это вроде как перейти дорогу в неположенном месте в отсутствии на ней транспорта. Нарушение, конечно, но не смертельно.
 
Я понимал, что делаю нечто нехорошее, и совесть меня, конечно, подгрызала, но, так как эти ноты были мне нужны позарез, то я, скрепя сердце, пошёл на преступление. Я аккуратненько подрезал острой бритвой нужные листики у самых оснований и извлёк их из книги. Если сильно не вглядываться, то можно было ничего и не заметить.

На следующий день я отнёс прочитанные мной книги, среди которых был и гитарный самоучитель, потерявший семь листиков, в библиотеку. Книги приняли и положили в стопку книг, сданных в этот день студентами. Я, как обычно побродил по библиотеке, взял новую порцию книг и отчалил.

Через пару недель, прочитав все книги, я опять отправился в пединститутскую библиотеку. Пройдя в абонемент, поздоровавшись с сидящими за столом библиотекаршами, я положил принесённые книги на стол и хотел уже, как обычно, идти в хранилище за новой порцией, но вдруг услышал строгий голос Светланы Петровны:
— Павел, подойди, пожалуйста, сюда.
 
Я подошел к их столу, увидел лежащий на нём злосчастный гитарный самоучитель, сразу всё понял и, по-моему, жутко покраснел.
  — Это ты сделал?
— Да, простите, пожалуйста, — почти прошептал я. Мне было жутко стыдно, и я уже не понимал, как я на это мог решиться.
 
— Ты можешь это принести назад?
— Да, конечно, я сейчас всё принесу.
Я вышел из абонемента, быстро оделся в раздевалке и бегом рванул домой.

… Через пятнадцать минут я вместе с проклятыми семью листами уже опять стоял перед Светланой Петровной. Она взяла их у меня и передала Ольге.
— Оля, подклей листики на место.
— Хорошо, — сказала Ольга, и они обе посмотрели на меня.
  — Ну, ты всё понял? — спросила меня Светлана Петровна.
— Да, простите меня пожалуйста, я всё понял и никогда так больше не сделаю, — сказал я.
— А зачем тебе были эти ноты, я не понимаю, — спросила Оля.
 
Я начал им сбивчиво объяснять и рассказывать примерно то, о чём я уже поведал вам — про гитару, аккорды, аппликатуру и так далее. И вдруг увидел, что их лица светлеют и на них появляются улыбки.
— Ну, ты даёшь, — почти с уважением сказала Светлана Петровна. — Ладно, забыли. Иди, выбирай книги.

В это мгновение я понял, что прощён. С души моей свалился тот тяжёлый камень, который я таскал уже две недели. И я пошёл выбирать книги.