Всполохи Смуты

(Троице-Сергиева лавра, 1608 год)

Не на поле бранном - в палат тишине,
Смута рождалась в нашей стране.
Пресёкся однажды род древний царей —
Открылись ворота для воров-зверей...

Скончался царь Грозный, четвертый Иван,
Был сын его Федор на царствие зван.
Царь Федор слаб телесно, болел, был нездоров.
Опричник бывший правил — Борис, сын Годунов.
Ирина Годунова была царю женой,
Боярину Борису была родной сестрой.

А Дмитрий — что младший Ивана был сын —
Игрался с ножом, как остался один.
Разные слухи о том появились,
Вдруг самозванцы на трон покусились.

Московская Русь отражала набеги
Коронного гетмана Яна Сапеги.
Не польский король и не тушинский вор —
Главным врагом был меж русских раздор.
Огонь, полыхавший тогда над страной,
Был страшной, кровавой гражданской войной.

События в Польше тому помогали —
Ведь в Польше тогда короля выбирали.
В Варшаву на Сейм собирались паны
Со всех воеводств той мятежной страны.

Ведь крулем над Польшей мог стать каждый пан,
Имевший лишь саблю да рваный жупан.
На Сейме, когда короля выбирали,
Чванливые шляхтичи громко орали.
Частенько за сабли дворяне хватались
И потасовки, дуэли случались.

Вельможные так разругались паны,
Что зван был король из заморской страны.
Так стал королем Сигизмунд Третий Ваза,
Но властвовать швед этот начал не сразу.

Реально — магнаты круля выбирали,
У бедных дворян голоса покупали.
Тех денег, конечно, уж скоро не стало —
Всё шляхта пропила и всё прогуляла.

А после, когда Сеймом избран король,
Восстание подняла шляхетская голь.
К тому же восставшие эти паны
Ростовщикам были много должны.
И все те, у кого были сабля и меч,
Пошли на восток, чтобы грабить и жечь.

В предместьях Москвы этой грозной порой
Царёк объявился — Лжедмитрий Второй.
«Тушинцем» его повсеместно прозвали,
За Дмитрия, сына царя, выдавали.

Но тот самозванец, Лжедмитрий Второй,
Всегда находился под польской пятой.
Ведь знал он, что с первым Лжедмитрием было:
Боярство того самозванца убило.
На площади труп его тленный сожжён,
А прах его в пушку потом заряжён.


Гневно Петруша очами сверкнул,
Веточкой будто бы саблей махнул:
— Так прахом из пушки?! По-божьи, отец!
Изменнику — только такой и конец!
Стреляйте и ныне в московских воров,
К запалу — фитиль поднести я готов!

Но тут же к монаху с улыбкой пошёл.
Пожалуй, к обеду, за царский наш стол! —
Но старец ответил: — Важнее еды
Молитвы черёд и святые труды.

В Успенском соборе они помолились,
А позже, за трапезный стол усадились.

Слушал царевич, как огненный свет
В храме оставил небесный завет...
Как небо благую всем подало весть,
Когда на кону была вера и честь.
Задолго до пушек и вражьих знамён
Огнём монастырь был с небес освящён.
;