Электрическая любовь

     Дождь в Лос-Анджелесе 2127 года пах озоном и чужими долгами. Я сидел в баре «Красный люминофор» на коленях у разбитой гераньки, когда впервые услышал эту историю.

     — Ты видел когда-нибудь настоящую лампочку накаливания? — спросил меня слепой бармен с титановой челюстью. — Которая не через дугу, не через индукцию, а просто нить — и свет?

     Я сказал, что нет. Он усмехнулся и налил мне чего-то зелёного, сладкого и радиоактивного наверняка.

     — Есть один старик в Олд-Анж. Район, где вышки 5G ещё не всё сожрали. Он такие лампочки делает. И не только.

     Так я впервые услышал про Виктора Ламарра.

     ***

     К Олд-Анж приходилось пробираться через четыре кордона «Эдисон-Сити» и один — муниципальной полиции, которая уже лет двадцать как получала зарплату в корпоративной валюте. Район выглядел как покойник, которого забыли похоронить. Кварталы бетонных коробок, разбитые фонари, старые столбы ЛЭП с облезшей изоляцией.

     Но у дома Ламарра я остановился.

     Во дворе стояла конструкция, от которой у любого нормального кибернетика случился бы инсульт. Сорок восемь столбов в три круга, медные шины толщиной в руку, стеклянные банки, соединённые проводами в паутину, и в центре — огромный, футов шесть в диаметре, стеклянный шар, оклеенный изнутри свинцовой фольгой.

     Лейденская банка размером с гараж.

     — Вы кто? — спросил голос из динамика над калиткой. Хриплый, старый, но с металлической ноткой — гортань явно была заменена на дешёвый вокодер.
     — Репортёр, — сказал я. Это была ложь. Я был просто пьяницей, который искал историю, чтобы заплатить за выпивку. Но ложь иногда открывает двери, которые правда захлопывает.
     — Заходите.

     ***

     Виктор Ламарр оказался выше, чем я ожидал. И тоньше. Ростом под метр девяносто, а весил, наверное, килограммов шестьдесят. Кожа серая, как у людей, которые слишком долго живут под неоном. Но глаза — синие, живые, ненормально живые для человека его возраста.

     Ему было под восемьдесят. Судя по шрамам на висках — старым, ржавым, — он когда-то пытался вживить себе нейрокоммуникатор и вырезал его сам.

     — Зачем вам репортаж о сумасшедшем старике? — спросил он, ведя меня внутрь.

     Дом внутри оказался библиотекой. Не цифровой — настоящей. Тысячи книг, свитки схем, колбы с ртутью, какие-то катушки и детали, которые я не видел со времен учёбы в техникуме, давно заброшенном и снесённом.

     — Мне тут говорят, вы лампочки делаете, — начал я издалека.
     — Лампочки? — Он засмеялся, и смех перешёл в кашель. — Все лампочки Эдисона не стоят одной моей свечи. Идите за мной.

     Он провёл меня через кухню, где на плите стояла кастрюля с чем-то, что кипело уже неделю, судя по слою пыли на крышке. Потом через мастерскую, заваленную осциллографами прошлого века — с электронно-лучевыми трубками, представляете? В 2127 году.

     И мы вышли на задний двор.

     Лейденская банка отсюда казалась ещё больше. Она гудела. Не громко, так — на грани восприятия. Если закрыть глаза, казалось, что где-то рядом поёт огромный шмель.

     — Подойдите, — сказал Ламарр.

     Я подошёл. Внутри шара — темнота. Но когда мои глаза привыкли, я увидел.

     Там был человек.

     Женщина. Она парила в центре стеклянной сферы, не касаясь ничего. Глаза закрыты. Кожа статично-белая, как у мертвеца. Но не мёртвая. Губы чуть шевелились, как будто она говорила что-то на частоте, которую не слышно человеческим ухом.

     Волосы плавали в невидимом поле, подчиняясь не гравитации, а линиям электрического напряжения.

     — Это Маргарэт, — сказал Ламарр. — Моя жена.

     Я не спрашивал. Я ждал. В этом городе не выживают те, кто задаёт вопросы слишком быстро.

     — Пять лет назад она умирала, — сказал он. — Рак нервной ткани. Ни одна клиника не бралась — кредитная история ничтожная, а корпоративные страховки закончились ещё в прошлом веке. Я тогда работал на «Эдисон-Сити», знаете? Специалист по компенсации реактивной мощности. Грёбанный винтик в машине, которая пожирает этот город по киловатт-часу.

     Он достал сигарету. Прикурил от искры между пальцами — настоящая искра, бьющая с кончика большого пальца. Я не понял, как он это сделал.

     — Переменный ток убивает душу, — сказал он. — Знаете эту теорию? Ещё Тесла спорил с Эдисоном. Все думали, что это просто битва коммерций. Но Тесла знал. Частота пятьдесят герц, переменное направление — она выбивает из клеток память о том, как быть живыми. Постоянный ток — другое. Постоянный ток лечит. Он выстраивает диполи воды вдоль линий поля. Он заставляет митохондрии дышать ровно. Он...

     Он запнулся.

     — Я собрал это. Пятьдесят миллионов вольт постоянного напряжения при наноамперах. Сверхвысокий потенциал, сверхнизкий ток. Это не убивает. Это замораживает момент между жизнью и смертью.
     — И она...
     — Она не умерла. Но и не живёт. Её сознание... размазано по ёмкости этой банки. Она становится собой только во время грозы. Когда молнии бьют в землю, когда атмосферный потенциал подскакивает — она проявляется. Говорит. Прикасается.

     Он взял меня за руку и подвёл к старомодному телефонному аппарату на стене. С трубкой на проводе. С дисковым набором.

     — Хотите с ней поговорить? — спросил он.

     ***

     Я не успел ответить.

     Спереди, со стороны улицы, раздался хруст — бетонного ограждения, в которое въехал тяжёлый броневик. Потом второй. Потом третий.

     — Чёрт, — сказал Ламарр. — Они всё-таки вычислили.

     Я выглянул в щель между досками забора.

     «Эдисон-Сити». Три машины. Логотип — стилизованная лампочка в круге, окружённая короной из шипов. Элитный отряд сбора. Парализационные винтовки, глушилки каналов, наборы для демонтажа высоковольтного оборудования.

     — Это из-за меня? — спросил я.
     — Из-за неё, — кивнул Ламарр на банку. — Вы знаете, сколько энергии можно хранить в такой штуке? Двести, может, триста мегаватт-часов. А главное — способ хранения. Вечное. Нестареющее. Органическая батарея, которая не требует подзарядки, пока жив носитель сознания.

     Он усмехнулся. В усмешке была такая горечь, что у меня заныли зубы.

     — Вы не представляете, сколько должников у «Эдисон-Сити». Тех, кто не платит за электричество. Тех, кто ворует киловатты через самопальные трансформаторы. Их подключают к долговой матрице, выкачивают из них копейки до конца жизни. Но если их можно превратить в вечные батареи — живые, сознающие, парализованные навечно батареи...
     — «Вечный сон без смерти», — прошептал я. Это был слоган. Я видел его в новостях лет пять назад. Тогда его сочли уткой.
     — Он не слоган, — сказал Ламарр. — Это патент. «Эдисон-Сити» зарегистрировал его через два дня после того, как я уволился. Они поняли, что я сделал. Не поняли как, но поняли что.

     Первый выстрел разбил окно в кухне. Парализационная сетка хлопнула, как огромная резинка, и прилипла к стене, оплетая все провода.

     Ламарр схватил меня за плечо.

     — У вас есть минута, чтобы уйти через подвал. Или вы остаётесь и смотрите.

     Я остался.

     ***

     Они вломились через минуту тридцать. Четверо в броне — чёрные шлемы, оранжевые визоры, на спине устройства подавления сигналов. За ними — женщина в белом халате, с серебряной диадемой нейроинтерфейса. Старший научный сотрудник.

     — Доктор Ламарр, — сказала женщина. — Вы нарушили статью 47.3 Свода электрораспределения. Несанкционированное накопление потенциала, незарегистрированная электроустановка, использование человеческого тела в качестве аккумуляторной ячейки без лицензии.
     — Без лицензии? — Ламарр сплюнул под ноги. — Это моя жена. И вы не заберёте её.
     — Ваша жена, доктор Ламарр, является высокоценным энергоресурсом. — Женщина достала планшет. — На момент «смерти» — юридической смерти, зафиксированной в 2122 году, она имела непогашенный долг перед «Эдисон-Сити» в размере четырнадцати тысяч кредитов за электричество. За пять лет набежало процентов...
     — Она не умерла!
     — С юридической точки зрения умерла. Сертификат смерти номер 882-А-Лос-Анджелес. Но если она не умерла — значит, она обязана платить по счетам. Вы хотите, чтобы мы предъявили иск о неуплате за пять лет? С учётом штрафных санкций и индексации?

     Ламарр замер. Я видел, как дёрнулся его кадык.

     — Я готова обсудить передачу технологии, — сказала женщина. — Альтернатива — изъятие установки силовым методом. При таком изъятии контактное поле высокого напряжения, скорее всего... развеет остаточное сознание объекта. Мать Тереза. Ваша жена перестанет существовать вообще. Даже как статический призрак.
     — Вы не посмеете.
     — У нас приказ подписан главой отдела перспективных разработок. И у нас есть отбойные молотки.

     Они вышли вперёд — трое бойцов с пневматическими отбойниками, похожими на клювы гигантских металлических птиц. Они начали долбить фундамент лейденской банки.

     — Не надо! — закричал Ламарр. — Потенциал сорвётся! Всех убьёт!
     — Мы провели моделирование, — спокойно сказала женщина. — Вероятность пробоя изоляции — одиннадцать процентов. Мы рискуем.

     Ламарр посмотрел на меня. В его глазах была такая пустота, какой я не видел даже у червей-должников в дебрях трущоб.

     — Снимите это, — сказал он, протягивая мне телефонную трубку. — Снимите, что она скажет.

     И нажал кнопку на диске.

     ***

     Внутри дома погасли все лампы. Потом зажглись снова — на мгновение — и лопнули с тонким, изящным звоном, похожим на то, как разбивается новогодняя игрушка.

     Лейденская банка засветилась изнутри. Не ярко — так, как светится море ночью, когда в нём микроскопический планктон. И из трубки, которую я прижал к уху, пошёл голос.

     Он был дальним. Статическим. Как радио, которое ловят на частоте, которой не существует.

     — Виктор... — сказал голос. — Виктор, выключи меня. Пожалуйста.

     Ламарр упал на колени.

     — Марго, я не могу. Я не могу тебя отпустить.
     — Это не жизнь, Виктор. Я не живу. Я помню несуществующий день. Я переживаю одну и ту же минуту пять лет. Дождь, ты помнишь дождь? Я не помню вкуса дождя. Только этот противный привкус озона. Выключи меня.
     — Они отключат тебя. Они заберут технологию. И ты станешь аккумулятором для какого-нибудь корпоративного узла. Ты будешь чувствовать, как из тебя сосут энергию. Всегда. Заплатили — сосут, не заплатили — всё равно сосут.

     Голос помолчал. В трубке слышался только свист — высоковольтный, опасный, как электрическая дуга на подстанции.

     — Лучше миллион корпоративных должников, чем один любящий идиот, — сказала Маргарэт. — Прости, Виктор. Но я устала быть твоим бессмертным воспоминанием.

     Ламарр закричал. Не словами — просто звуком, от которого у меня свело горло. Он вскочил и побежал к распределительному щиту — старому, ржавому, с рубильниками прошлого века.

     Человек в броне выстрелил. Парализатор ударил Ламарра в спину, но тот, кажется, даже не заметил. Он был подключён к своему устройству так давно, что стал частью цепи.

     Он рванул главный рубильник.

     ***

     Мир взорвался тишиной.

     Я хотел написать «белым светом», но белого света не было. Было что-то за пределами «белого» — цвет, которого нет в спектре, частота, которую глаз не должен видеть, но как-то видел.

     Банка лопнула. Не взорвалась — лопнула, как яйцо, из которого пытается вылупиться что-то слишком большое. Осколки стекла застыли в воздухе. Потом упали — все разом, как по команде.

     В центре, на земле, лежала старая женщина. Обычная. С морщинами. С седыми волосами. С закрытыми глазами.

     Ламарр полз к ней на четвереньках. Парализационная сетка всё ещё била его, дёргала, сжимала, но он полз.

     Он взял ее за руку.

     — Марго...

     Она не ответила. Не могла. Потому что после пяти лет нежизни, после того как статическое электричество выморозило каждую клетку в определённом потенциале, — возврата не было.

     Бойцы «Эдисона» сгрудились вокруг. Женщина в белом халате наклонилась над Маргарэт, пощупала пульс, покачала головой.

     — Утерян высокоценный биологический аккумулятор, — сказала она в диктофон. — Объект «Аккумулятор М» не подлежит восстановлению. Приступаю к сбору фрагментов конденсаторной группы для обратного проектирования.

     Она повернулась к Ламарру.

     — Вы арестованы по статьям 47.3, 88.1, 112.4 Свода электрораспределения. А также за намеренное уничтожение корпоративной собственности.
     — Какой корпоративной собственности? — прошептал Ламарр. — Это была моя жена.
     — Ваша жена, доктор Ламарр, является корпоративной собственностью с момента наступления юридической смерти. Пункт 12.4 Энергетического кодекса, решение Верховного энерготрибунала от 2104 года.

     Они надели на него наручники — пластиковые, с разрядниками, чтобы не пытался использовать свое тело как проводник. И поволокли к броневику.

     Я всё ещё держал телефонную трубку. В ней — тишина. Абсолютная. Такой тишины не бывает в исправной телефонной линии. Такая тишина бывает только там, где кто-то только что умер по-настоящему.

     ***

     Утром я пришёл в бар «Красный люминофор». Слепой бармен с титановой челюстью узнал меня по шагам.

     — Ну что, нашёл свою историю? — спросил он.
     — Нашёл, — сказал я. — Но не ту, которую искал.

     Он понимающе кивнул и налил мне зелёного. Оно на этот раз оказалось просто сладким. Не радиоактивным.

     — Знаешь, что самое страшное? — спросил я. — Самое страшное — это когда любишь настолько сильно, что готов превратить любимого человека в батарейку. И думаешь при этом, что спасаешь.
     — Это не любовь, — сказал бармен. — Это жадность. Жадность до памяти. Жадность до присутствия. Жадность до того, чтобы не остаться одному с пустотой.
     — А что тогда любовь?

     Он пожал плечами.

     — Любовь — это когда выключаешь рубильник, даже если после этого остаёшься совсем один.

     Я допил свой коктейль и вышел на улицу. Неон «Эдисон-Сити» горел на каждом углу — синий, мёртвый, переменный. Вышки 5G стрекотали, как миллиарды насекомых, добивая на лету последних мух и мотыльков.

     Где-то на востоке собиралась гроза.

     Я подумал о Маргарэт и о том, будет ли она теперь являться во время гроз. Или её статический призрак рассеялся навсегда вместе с осколками лейденской банки.

     Ответа я не знал. Но почему-то мне казалось, что это уже неважно.

     Важно было только то, что один старик в Олд-Анж наконец-то дал своей жене умереть по-настоящему. Даже если это стоило ему свободы.

     Я закурил. Вкус был горький, с привкусом озона.

     Как всегда в Лос-Анджелесе...