Еврейская семья

Лев проснулся от того, что кто-то методично и сильно бил его по голове деревянным молотком. Открыв глаза, он понял, что это просто стучит кровь в висках. Сон был короткий, липкий и неприятный. Ему снилось, что он стоит в синагоге, хотя в жизни там никогда не был, а на столе перед ним лежит огромная, размером с человека, фаршированная рыба. Лев должен сделать ей обрезание. У него в руках ржавый секатор. Рыба открывает мутные глаза и голосом бывшей жены говорит: «Ты неудачник, Лева. Ты даже отрезать нормально не можешь». Лев замахивается секатором, но промахивается и отрубает себе палец. Крови нет, из раны сыплется сухая греча.

Он сел на кровати и спустил ноги на холодный линолеум. Во рту был вкус старой меди. Лев посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Суббота. В квартире было тихо. Инна ушла на работу или просто ушла. Она работала администратором в салоне красоты и часто брала смены в выходные, чтобы поменьше видеть Льва. Он её не винил. Он бы и сам себя не видел, если бы мог.

Натянув мятые спортивные штаны с вытянутыми коленями и майку, Лев поплелся на кухню. На столе стояла немытая чашка с присохшим чайным пакетиком. В пепельнице горкой лежали окурки. Инна курила тонкие ментоловые сигареты. Лев курил самые дешевые, от которых першило в горле и хотелось кашлять до рвоты. Он достал сигарету, закурил и посмотрел в окно.

Осень в этом году выдалась гнилая. Небо висело низко, серое, как грязная тряпка. Двор был пуст. У мусорных баков огромная ворона клевала что-то розовое, похожее на кусок сырого мяса. Лев смотрел на нее и думал о том, что сегодня нужно ехать к тете Беле.

Семья собиралась нечасто. В основном по поводам, которых лучше бы не было. Сегодня повод был именно такой. Дедушка Абрам умирал. Врачи сказали, что ему осталось от силы несколько дней. Инсульт, потом пневмония. Деду Абраму было восемьдесят девять лет. Он лежал в задней комнате у тети Белы, пускал слюни и смотрел в потолок. Родственники собирались, чтобы попрощаться. И чтобы поесть.

Лев затушил окурок о край пепельницы и пошел в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Лицо было одутловатое, с мешками под глазами и серой кожей. «Типичная еврейская морда, измученная нарзаном и депрессией», — подумал он без всякого выражения. Зубы чистить не стал. Просто прополоскал рот водой из-под крана. Вода отдавала хлоркой и ржавчиной.

В прихожей он надел куртку, сунул ноги в старые кроссовки. Денег было мало. На карте оставалось триста рублей. В кармане куртки лежала помятая пятисотка. Инна оставила или сам забыл. Это не имело значения.

Лев вышел на улицу. Моросил мелкий, противный дождь. До остановки автобуса нужно было пройти два квартала. Возле круглосуточного магазина «24 часа» стоял мужик в грязном пуховике и смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.

— Брат, — сказал мужик, когда Лев поравнялся с ним. — У тебя нет двадцати рублей? Мне на проезд. Мать в больнице.

Лев молча достал из кармана пачку, вытряхнул сигарету и протянул мужику. Тот взял.

— А прикурить дашь?

Лев дал зажигалку. Мужик прикурил, глубоко затянулся и закашлялся.

— Мать у меня умерла, — сказал он сквозь кашель. — Еще в том году. Я просто так говорю, чтобы давали. А они не дают. Думают, я пропью.

— А ты пропьешь? — спросил Лев.

— Конечно, пропью. Что мне, на трамвае кататься? Я трамваи ненавижу. У меня ногу в детстве трамваем отрезало.

Лев посмотрел на ноги мужика. Обе были на месте, обутые в рваные зимние ботинки.

— Отрасла, — пояснил мужик, заметив взгляд. — Я как ящерица.

Лев забрал зажигалку и пошел дальше. У автобусной остановки он зашел в сетевой алкомаркет. Взял самую дешевую бутылку водки «Праздничная» и банку маринованных огурцов. На кассе сидела женщина с лицом, выражающим крайнюю степень отвращения к мирозданию.

— Пакет нужен? — спросила она.

— Нет, — ответил Лев.

Он сунул бутылку в один карман куртки, банку в другой. Куртка отвисла и стала тяжелой.

Автобус пришел пустой. Лев сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу. Автобус тащился по спальным районам. За окном проплывали одинаковые серые панельки. Лев закрыл глаза. Ему почему-то вспомнилось детство. Дед Абрам тогда был еще крепким мужиком, пах табаком «Прима» и машинным маслом. Как-то раз он посадил Льва на колени и сказал: «Левочка, мы — евреи. Это значит, что нам всегда будет немножко хуже, чем остальным. Но мы привыкнем. Мы ко всему привыкаем. Даже к газовым камерам привыкали. Главное — кушать вовремя». Лев тогда ничего не понял, но слова запомнил.

Через сорок минут он вышел на нужной остановке. Дом тети Белы был старой сталинской постройки. Массивная дверь парадной еле поддавалась. Лев поднялся на третий этаж и позвонил. Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял дядя Яша, младший брат отца. Он был в расстегнутой на волосатой груди рубашке, с красным потным лицом. От него разило луком, водкой и старым одеколоном.

— О, Левочка! — громко крикнул дядя Яша. — Заходи, заходи. Мы уже начали. Чего так поздно? Жена не пускала?

— Я пешком шел, — соврал Лев.

— Пешком? Из Купчино на Петроградку? Ну ты шлемазл. Раздевайся.

В прихожей пахло жареной рыбой, нафталином и болезнью. Этот специфический сладковато-гнилостный запах старости перебивал даже еду. Лев снял куртку, достал водку и огурцы.

— Это зачем? — спросил дядя Яша, брезгливо глядя на бутылку. — У нас есть «Абсолют». Марк принес. А это ты сам пей.

Лев молча поставил бутылку на тумбочку под зеркалом.

В большой комнате за раздвинутым полированным столом сидели родственники. Тетя Бела, массивная женщина с крашеными в радикальный черный цвет волосами. Ее муж, дядя Фима, маленький, сухой и тихий. Двоюродный брат Марк, раздобревший, лысеющий, в дорогом костюме. И еще какие-то дальние тетки, имен которых Лев никогда не помнил.

На столе стояла тяжелая хрустальная посуда. В центре лежала фаршированная рыба. Она смотрела на Льва мутными вареными глазами. Лев почувствовал легкую тошноту. В точности как во сне. Ему захотелось взять секатор.

— Левочка пришел! — запричитала тетя Бела. — Боже мой, какой ты худой! Одни кости. Эта твоя русская девочка тебя совсем не кормит? Садись, покушай. Фима, положи ему рыбу.

— Я не голоден, тетя Бела, — сказал Лев, садясь на свободный стул рядом с Марком.

— Что значит не голоден? — возмутилась Бела. — Ты посмотри на себя. Ты прозрачный. Положи ему шейку.

Фима молча положил на тарелку Льва кусок фаршированной куриной шейки и здоровенный шмат рыбы.

Марк налил из запотевшей бутылки «Абсолюта» в рюмку Льва.

— Давай, брат, — сказал Марк басом. — За деда.

— За деда не чокаясь? — спросил Лев.

— Он еще живой, идиот! — рявкнул дядя Яша, садясь во главе стола. — Пьем за здоровье! Может, выкарабкается. У нас в роду все крепкие. Мой прадед в сто лет еще дрова рубил.

— А потом что? — спросил Лев.

— Что потом? Помер. Зарубил топором соседскую курицу, сосед вышел ругаться, прадед переволновался и помер. Пей давай.

Лев выпил. Водка была хорошая, мягкая. Она обожгла горло и упала в желудок теплым комком. Внутри сразу же раскрутился маленький, привычный моторчик. Стало чуть легче. Мир немного потерял резкость.

— А в Израиле сейчас тепло, — сказала одна из безымянных теток. — Софа звонила. Говорит, на море ходят.

— В Хайфе ракеты летают, — авторитетно заявил Марк, жуя кусок рыбы. — У меня там бизнес-партнер. Говорит, сидят в бомбоубежище через день.

— Ой, лучше ракеты, чем этот наш климат, — вздохнула тетя Бела. — У меня суставы крутит, сил нет. Врачи ничего не понимают. Прихожу в поликлинику, сидит этот... мальчик. Глазами хлопает. Говорит: «Попейте ибупрофен». Я ему говорю: «Мальчик, я ибупрофен пила, когда ты еще в проекте не был! Ты мне лечение назначь!» А он мне рецепт на латыни пишет. Тьфу.

Лев вилкой ковырял фаршированную рыбу. Она была сладкая. Он ненавидел сладкую рыбу. От нее несло тиной. Он отодвинул тарелку.

— Как дедушка? — спросил он.

За столом повисла секундная пауза. Радостный гул чавканья и звяканья вилок прервался.

— Плохо, Лева, — тихо сказал Фима. — Совсем плохо. Не говорит. Только дышит. Врач сказала, готовьтесь.

— Мы и готовимся, — дядя Яша налил себе еще штрафную. — Место на еврейском кладбище я пробил. Стоит, как чугунный мост. Вы знаете, сколько сейчас стоит умереть? Жить дешевле.

— Яков, прекрати считать деньги при живом отце! — возмутилась Бела.

— А кто будет считать? Ты? У тебя пенсия тринадцать тысяч.

Марк снова налил Льву.

— Пей. Тебе надо. Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет.

Лев выпил. Моторчик закрутился быстрее.

— Сходи к нему, — сказала тетя Бела, вытирая губы салфеткой. — Он, может, тебя узнает. Он тебя всегда любил. Говорил: «Левочка у нас самый умный. Он книги читает».

Лев встал. Ноги были ватные. Он вышел из-за стола и пошел по длинному узкому коридору в заднюю комнату. Обои здесь были старые, в желто-коричневый цветочек. На стенах висели черно-белые фотографии в пыльных рамках. На одной из них молодой дед Абрам стоял в военной форме, улыбаясь во весь рот железными зубами.

Лев открыл скрипучую дверь. В комнате царил полумрак. Пахло камфорой, мочой и немытым телом. Окно было плотно закрыто, шторы задернуты. На узкой кровати, под тяжелым шерстяным одеялом лежал дед.

Он был похож на мумию, которую забыли размотать. Кожа обтянула череп, нос заострился, рот был приоткрыт, обнажая темные десны без протезов. Грудь с трудом поднималась и опускалась. Слышалось сиплое, клокочущее дыхание.

Лев взял стул, поставил рядом с кроватью и сел.

— Привет, деда, — сказал он шепотом.

Абрам не шевельнулся. Только хрипел. Лев смотрел на его руки, лежащие поверх одеяла. Они были покрыты старческой гречкой, вены вздулись фиолетовыми узлами. Лев подумал о том, что когда-то эти руки чинили часы, гладили его по голове, били дядю Яшу ремнем за двойки. А теперь это просто куски мяса и костей, которые скоро положат в землю за большие деньги на еврейском кладбище.

Вдруг дыхание деда замерло. Лев испугался. Он подался вперед.

— Деда?

Глаза Абрама резко открылись. Они были совершенно ясные, без мутной пелены. Он повернул голову ко Льву.

— Лева, — произнес он совершенно четко, без хрипа.

— Да, дедушка. Я тут.

Абрам с неожиданной силой вцепился костлявыми пальцами в запястье Льва. Хватка была ледяная, как у мертвеца. Лев вздрогнул, попытался вырвать руку, но не смог.

— Лева, послушай меня внимательно, — сказал дед быстро, почти скороговоркой. — В серванте. На нижней полке. В коробке из-под конфет «Мишка на Севере».

— Что там, деда? — у Льва заколотилось сердце. Завещание? Деньги? Фамильное золото, о котором никто не знал?

— Там лежат мои старые ногтерезки, — сказал Абрам серьезно. — Скажи Яше, чтобы он их не выкидывал. Они хорошие. Немецкие. Золинген.

— Ногтерезки? — переспросил Лев, чувствуя, как его охватывает идиотский смех.

— Золинген, — повторил дед.

Его глаза снова стали мутными. Хватка ослабла. Он закрыл глаза и громко, с присвистом выдохнул. Хрип возобновился.

Лев сидел неподвижно минут пять. В голове было совершенно пусто. Только слово «Золинген» звенело в ушах. Он встал, аккуратно задвинул стул и вышел из комнаты.

В коридоре он столкнулся с Марком. Марк курил прямо в форточку, пуская дым на улицу.

— Ну как он там? — спросил Марк, стряхивая пепел на подоконник.

— Сказал, чтобы вы ногтерезки не выкидывали, — ответил Лев.

Марк посмотрел на него долгим взглядом. Потом хмыкнул.

— У него уже неделю мозг умирает. Бредит. Вчера требовал, чтобы мы ему билет на трамвай до Хайфы купили. Хочешь курить?

Лев взял предложенную дорогую сигарету. Закурил. Дым был мягким, не то что его дешевое дерьмо.

— А у тебя как дела, Лева? — спросил Марк. — Все так же? Нигде не работаешь?

— Я фрилансер, — сказал Лев.

— А, ну да. Фрилансер. — Марк усмехнулся. — Инна твоя как? Не сбежала еще?

— Пока нет.

— Уйдет, — уверенно сказал Марк. — Моя ушла. Алиса, помнишь? Забрала машину, половину квартиры отсудила. Спит теперь с каким-то тренером по йоге. Он ей чакры прочищает. А я алименты плачу. Двести кусков в месяц.

— Ого, — сказал Лев без эмоций.

— Я, Лева, иногда думаю, — Марк затушил окурок. — Зачем это все? Мы суетимся, бабки зарабатываем, квартиры покупаем, с бабами ругаемся. А потом ложимся, как дед Абрам, и просим ногтерезки не выкидывать. Смысл в чем?

— Нет смысла, — ответил Лев.

— Вот и я думаю, что нет. Пойдем, выпьем еще. Бела там форшмак принесла.

Они вернулись в комнату. Форшмак выглядел как замазка для окон, только серая. За столом дядя Яша уже кричал.

— Вы не понимаете! ФБР им всем покажет! Они думают, что могут нас давить? Нас, евреев, сколько давили? И где те давилки?

— Яша, при чем тут ФБР и евреи? — устало сказала Бела. — Покушай форшмак.

— При том! Геополитика!

Лев сел на свое место. Марк налил ему полную рюмку. Лев выпил ее залпом, даже не поморщившись. Закусил куском черного хлеба.

Ему вдруг стало невыносимо душно. Голоса родственников слились в один монотонный гул. Слова потеряли значение. Он смотрел на их рты, которые открывались и закрывались, пережевывая пищу и слова. Тетя Бела, дядя Яша, Фима, Марк. Его кровь. Его семья.

Лев вдруг ясно осознал, что если они все прямо сейчас умрут, упадут лицом в тарелки с фаршированной рыбой, он не почувствует вообще ничего. Ни горя, ни радости. Только легкое раздражение от того, что придется вызывать полицию и скорую.

Он встал.

— Ты куда, Левочка? — спросила Бела. — Иди кушай паштет из печенки. Я сама делала.

— Мне в туалет надо, — сказал Лев.

Он пошел в коридор. Зашел в туалет. Там пахло освежителем «Хвоя» и хлоркой. На бачке сидел жирный рыжий кот и умывался. Кот посмотрел на Льва с презрением.

— Пошел в жопу, — сказал Лев коту.

Кот спрыгнул и вышел в приоткрытую дверь.

Лев посмотрел в зеркало над раковиной. Стекло было треснуто с краю. Лицо в нем казалось чужим. Он открыл кран, сунул голову под струю холодной воды. Подержал так минуту. Вытерся грязным махровым полотенцем.

Вышел в коридор. Из комнаты доносился крик Яши:

— Я тебе говорю, Трамп старый маразматик! Он с призраками здоровается!

Лев подошел к тумбочке, взял свою бутылку «Праздничной». Она была нетронута. Сунул в карман. Надел куртку, натянул кроссовки, даже не развязывая шнурков. Тихо повернул замок и вышел на лестничную клетку.

Никто его не окликнул.

Он спустился вниз, вышел на улицу. Дождь усилился. Было уже темно. Горели редкие фонари, отражаясь в лужах. Лев пошел в сторону метро.

Пройдя один квартал, он остановился возле детской площадки. Сев на мокрую деревянную скамейку в виде паровозика, Лев открутил крышку с бутылки. Сделал два больших глотка прямо из горла. Водка пошла тяжело, царапая пищевод.

Из кустов вылезла мокрая бродячая собака. Она подошла ко Льву, остановилась в метре и посмотрела на него печальными карими глазами.

Лев порылся в кармане, нашел старую, засохшую сушку. Наверное, еще с весны валялась. Он кинул сушку собаке. Собака понюхала ее, чихнула и потрусила прочь, поджав хвост.

— Правильно, — сказал Лев вслух. — Не жри это говно.

Он достал смартфон. Было три пропущенных от Инны и одно сообщение: «Можешь домой не приходить. Я вещи твои в коридор выставила. Ключи оставь в почтовом ящике».

Лев прочитал сообщение два раза. Потом заблокировал экран и сунул телефон в карман. Сделал еще глоток водки.

Дождь лил ему на лицо, затекал за воротник. Лев смотрел на пустые качели, раскачивающиеся под ветром. Внутри было тихо-тихо. Моторчик остановился.

Он вспомнил про ногтерезки «Золинген» в коробке из-под конфет и неожиданно для самого себя тихо, хрипло рассмеялся. Смех перешел в кашель. Лев кашлял, пока на глазах не выступили слезы, смешанные с дождевой водой. Потом он откинулся на спинку мокрой скамейки и закрыл глаза.

Где-то вдалеке, над крышами панельных домов, пропела полицейская сирена. И больше ничего не было. Совсем ничего.