Последний островок
Когда дождь делал короткие паузы, чтобы набраться новых сил, его сменял порывистый ветер. Не зная лени и твёрдо зная своё дело, он исправно выполнял работу — уносил в неизвестные дали все признаки прошлого, все мечты, все неиспользованные возможности. Он срывал с карнизов забытые осенние листья, путал провода, заставлял стонать флюгера и завывал в печных трубах голосами ушедших поколений.
А с наступлением сумерек ветер, выдохшись, уступал место другому. В этот час дождь часто менял своё обличье. Из густой серой массы всё выше и плотнее поднимался туман. Он был не просто влажным воздухом — в этой густой субстанции таилось нечто живое: тоска и печаль. Они не знали преград. Они заползали в щели, в углы, в трещины между кирпичами, под дверные пороги, в замочные скважины. Они заполняли собой всё свободное пространство, словно вода, которая рано или поздно находит каждую пустоту.
С наступлением ночи дождь снова обрушивался на землю — топя последние надежды. Под монотонную колыбельную лопающихся капель медленно замерзала природа. Казалось, она умирает, но это был сон — долгий, глубокий, чтобы под музыку весенней капели пробудиться ранней весной, ещё не зная, что её ждёт впереди. Но до весны было ещё далеко. Сейчас существовал только дождь, только ветер, только холод и бесконечная мгла за окнами.
Дождь продолжал бесноваться. Серые потоки воды обрушивались на землю сплошной стеной. Одно за другим гасли огни в окнах — люди сдавались темноте, предпочитая не видеть того, что творится снаружи. За мокрыми стенами домов, в тесных квартирах, они прятались в кроватях под тяжёлыми одеялами, но тоска и печаль уже проникли в них. Они не стучались — они растворялись в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Люди ворочались с боку на бок, им снились серые сны без цвета и надежды. Казалось, дождь пробил бетонные крыши и теперь льёт сквозь потолок прямо в душу. Город погрузился в мокрую темноту, и только изредка в этой тьме вспыхивали одинокие окна — маленькие маячки среди океана ночи.
Сквозь завесу воды в одном таком окне — мутно-жёлтом, запотевшем — виднелся женский силуэт. Он не двигался долгое время, и незнакомый прохожий (если бы такой нашёлся в этот час) принял бы его за часть декораций: картину, манекен. Но это была живая девушка.
Девушка, напрягая глаза, смотрела сквозь отражение в окне, сквозь капли, стекающие по стеклу, сквозь сам дождь — пытаясь разглядеть что-то там, за ним. Может быть, фонарь на перекрёстке, который уже час мигал в агонии. Может быть, чей-то силуэт, спешащий домой. А может быть, то, чего нельзя увидеть глазами, — ту самую границу, где кончается один мир и начинается другой.
В комнате плавали спокойные ритмы джаза. Старый проигрыватель выводил хрипловатые, но тёплые мелодии, которые, казалось, держали стены, не давая им рухнуть под напором непогоды. Рядом с девушкой в продавленном кресле клубком свернулся рыжий кот. В его полузакрытых глазах читалась древняя мудрость всех домашних котов, перевидавших на своём веку и счастье, и горе. Иногда он приоткрывал глаза и, снова увидев печальную хозяйку, в очередной раз начинал мурлыкать — глубоко, настойчиво, почти отчаянно. Он надеялся своими кошачьими сказками, древними, как мир, перекричать музыку, шум дождя, эту тоску и заставить отступить печаль. Его урчание было низким, вибрирующим — оно проходило сквозь ткань кресла, сквозь пол, сквозь сам воздух. Но даже это древнее заклинание не могло полностью прогнать то, что поселилось в комнате вместе с туманом.
Девушка расслабила взгляд и посмотрела на отражение кота в мокром стекле. Там, в стеклянной глубине, кот казался призрачным — рыжим пятном среди серой бесконечности. Затем она вновь устремила взгляд в пустоту, туда, где за дождём не было ничего, кроме далёких обещаний когда-нибудь наступившего утра.
— Знаешь, — тихо сказала она, не оборачиваясь, но точно зная, что кот слушает. — Когда я вот так долго смотрю в темноту, а за окном идёт дождь, мне кажется, что вода неумолимо поднимается.
Кот перестал мурлыкать на секунду, словно прислушиваясь, а потом зарокотал снова — уже чуть громче, ободряюще.
— Вскоре на поверхности остаются одни лишь островки. Маленькие клочки земли, где ещё можно стоять. Их размывает снизу, они становятся тоньше и легче. Ветер подхватывает их и уносит за собой, гоняет из стороны в сторону по бескрайним просторам и оставляет в покое только тогда, когда дождь прекращается. Но когда он прекратится? Никто не знает.
Она вздохнула и, наконец, повернулась к коту. Тот приоткрыл оба глаза и уставился на неё с выражением, которое у людей назвали бы участием, а у котов — просто вниманием.
— Ты разве не чувствуешь, как мы с тобой уже плывём? — продолжала девушка, и в её голосе появилась странная, почти детская радость. — Мы тоже на острове. Это наша комната — наша земля. Кресло — наш утёс. А за окном — бескрайний океан. И он всё выше и выше, и скоро мы сможем коснуться неба. Если забраться с тобой на крышу… — она запнулась, представив это. — Если встать на цыпочки и протянуть руки, то ты сможешь сквозь тучи сбрасывать звёзды в морскую пучину. Представляешь? Звезды падают в воду, шипят и гаснут. А ветер всё несёт нас по бескрайним волнам.
Кот медленно сел, обернул хвост вокруг лап и склонил голову набок. Он, конечно, не понимал слов — но он понимал музыку голоса, его подъёмы и падения. И эта музыка ему нравилась.
— А если мы с тобой будем веселиться и прыгать от радости, — голос девушки стал тише, почти заговорщицким шёпотом, — то можем раскачать наш остров. Его захлестнёт волна, и мы пойдём ко дну. Километры воды, кромешная тьма, а дна всё нет. Там, в глубине, мы должны будем вести себя очень тихо — кто его знает, кто там живёт, на самом дне. Может быть, такие же потерянные острова, только давно затонувшие. А может быть, что-то огромное с холодными глазами. Оно не любит шума.
Кот моргнул. Ему явно не понравилась идея огромного и холодного.
Девушка оставила свой пост у окна и вышла из комнаты. Её шаги затихли в коридоре, где тоже стояла сырость, несмотря на плотно закрытые двери. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел хозяйке вслед, потянул передние лапы, выпуская когти, выпуская напряжение, и с глухим вздохом перевернулся на другой бок — поближе к теплу батареи, которая едва грела в эту промозглую осень.
Через несколько минут девушка вернулась с чашкой чая. Пар вился над керамическим ободком, и в этом паре было что-то живое — последнее сопротивление холоду. Она, как капитан корабля, встала на мостик перед окном. Теперь она не всматривалась в темноту, а спокойно стояла, держа тепло в ладонях, и позволяла джазу обнимать себя сзади.
С каждым глотком горячего чая её тело согревалось. С каждым выдохом взгляд становился мягче — туман за окном словно переселялся внутрь и там превращался во что-то умиротворяющее. С последним глотком она увидела в стекле только себя и комнату за спиной: кресло, торшер с бумажным абажуром, кота, похожего на пушистый апельсин, стопки книг на полу. Внешний мир исчез. Остался только их остров.
Отзвучали последние ноты джаза. Игла проигрывателя со скрежетом вернулась на место. В комнату тотчас же вернулся настоящий, не приглушённый музыкой звук дождя: он стучал по подоконнику, по стеклу, по жестяному отливу за окном, барабанил по душе. Кот сильнее сжался в клубок, спрятал уши в густые рыжие лапы и снова замурлыкал — уже почти бессознательно, как делают коты во сне.
— Похоже, мы достигли либо дна, либо неба, — сказала девушка, разглядывая чёрный провал окна, где теперь не отражалось ничего, кроме тьмы. — И нас уже ничто не спасёт.
Она поставила пустую чашку на подоконник. Фарфор тихо звякнул. Повернулась к коту — и впервые за долгий вечер улыбнулась краешком губ.
— Пошли спать. Может, там, во сне, мы достигнем берега. Настоящего. Тёплого.
Она выключила свет. Торшер погас, оставив короткий оранжевый след на сетчатке. В полной темноте только окно светилось серым — мокрым, движущимся, живым.
Девушка вышла из комнаты, и через секунду послышался мягкий стук кошачьих лап по полу. Кот спрыгнул с кресла — чуть неловко, как все рыжие коты, — и последовал за хозяйкой. Он шёл вперевалку, высоко подняв хвост, и надеялся, что там, в постели, своим теплом и мурлыканьем сможет отогреть её ступни, ладони, эту тонкую кожу на запястьях, где пульс бьётся так быстро, когда грустно. И тогда уж точно печаль отступит. Хотя бы до утра.
А за окном дождь продолжал свои бесконечные пляски, затапливая землю, вымывая из неё последнее тепло. Ветер налетел из пустоты — резкий, злой, — срывая с деревьев последние листья. Они кружились в воздухе несколько секунд, а потом исчезали в чёрной воде, затопившей улицы. И, хватаясь за обнажённые островки — за фонарные столбы, за крыши машин, за карнизы, — ветер терзал их и бросал из стороны в сторону, словно игрушки. В тёмной вышине, между тучами и землёй, между сном и явью, ветер выл и плакал, потому что даже у ветра есть тоска — тоска по тишине, которой не бывает.
Город плыл. Каждый дом был островом. Каждый человек — Робинзоном. И только где-то в одном из этих островов тёплый кот свернулся у груди спящей девушки и тихонько мурлыкал ей что-то на ухо. Может быть, о весне. Может быть, о береге. А может быть, просто о том, что их маленький островок — с джазом, чаем и мурлыканьем — всё ещё держится. Пока держится.
Свидетельство о публикации №226051100010