Вкусна-а-а!

Она стояла у крыльца, вытирая руки о фартук. За день столько всего накрутилось — и печь протопи, и бельё перестирай, и обед собери, пока муж на работе. Вода вся на исходе, а за нею надо ещё сходить на колонку, три ведра притащить, не меньше. Руки красные, шершавые — от воды холодной, от ветра, от золы, которой печь чистила. В деревне она так же жила, у матери, только там легче было: там мать рядом, сёстры — старшая и младшая, братья — старший и младший. Все вместе — и воду носили, и дрова кололи, и по вечерам на крыльце сидели, пока отец гармошку не достанет.
 
А здесь — дом на отшибе, город на холмах, чужие люди за заборами. Иной раз ночью лежит, смотрит в потолок, и в груди так щемит, что не продохнуть. Молодость — она как быстрая речка была: её и не заметила, как проскочила. Десятый класс, танцы в сельском клубе, а потом он появился, долговязый, смешливый, с чёлкой набок.
 
Два года ждала из армии. Два года — это много, если считаешь дни. Письма перечитывала по десять раз, до дыр. Конверты под подушкой держала. А мать вздыхала: «Не жди, мало ли как повернётся». А она ждала. Потому что сердце — оно глупое, оно не умеет не ждать.
 
Дождалась. Пришёл — загорелый, возмужавший, глаза весёлые. Через месяц сыграли свадьбу — белое платье, гости до утра, гармошка до петухов. А потом — переехали в город. Он уже там работу нашёл, ещё до армии обещали место на заводе. А она за ним — как нитка за иголкой. Купили участок на отшибе, дом поставили своими руками — маленький, крепкий, с печкой посередине. Туалет — во дворе. Водопровода нет. Горячая вода — только если дров не жалко, нагреешь в ведре на огне. Всё как в деревне, а всё не как в деревне. Потому что в деревне рядом — мать, и сёстры, и братья. А здесь — только муж и она. Да стены, которые по весне ещё не просохли как следует.
 
А потом родился сын.
 
Она помнила тот миг, когда его впервые положили ей на грудь — тёплый, живой комочек, весом в четыре кило двести. И такой серьёзный сразу, будто знал про эту жизнь больше неё. Маленький богатырь — так отец родной сказал, когда приезжал на крестины, а потом уехал, и осталась она одна, с мужем да с этим комочком.
 
И правда: спал как солдатик, просыпался — ревел требовательно, грудь брал жадно, причмокивал так, что у неё самой слюни текли. Ел хорошо — ой как хорошо! Каши — две миски, супа — полную тарелку, а если хлеб с маслом, то ещё и пальчики оближет. Сил в нём было — на троих.
 
И вот теперь он стоял посреди огорода. Трёхлетний, в одних белых трусиках — она сама их с утра надела, чистые, поглаженные, — с ногами в земле по щиколотку. Солнце только-только поднялось над косогором, роса ещё не высохла на листьях, а он уже нашёл, куда сбежать, пока мать закладывала тесто на пироги.
 
Она толкнула мужа локтем:
 
— Глянь-ка.
 
Муж оторвался от починки табуретки, сощурился:
 
— Сынок-то где?
— В малиннике.
 
Сын стоял среди высоких кустов, склонив набок светлую голову. Тянулся к ветке, срывал ягоду, но не сразу в рот, а сперва поворачивал — искал бочок покраснее, послаще. Зелёные, жёсткие, с белыми прожилками — мимо. Он их даже не пробовал. Отодвигал пальцем и искал дальше. И когда находил — алую, тяжелую, почти прозрачную на просвет, — тогда губы у него делались круглые, и он отправлял малину в рот, прикрывая глаза.
 
Малина была крупная, первая в этом лете. Кусты она сама сажала, на второй год после свадьбы, когда землю вокруг дома осваивала. Выбилась тогда — дай бог. Всё лето потом спину не разгибала, но урожай вышел на диво.
 
Теперь её собирал сын.
 
Они смотрели с мужем — оба молча. Сын наедался, у него всё лицо было в малиновом соке, даже живот в красных разводах, даже коленки. Белые трусики стали розовые, а потом и вовсе красные — сверху донизу. Одна ягода упала в траву — он наклонился, поднял, зачем-то приложил к носу, засмеялся и всё-таки съел.
 
— Красные собирает, — тихо сказала она.
— Ага, — отозвался муж. — Он у нас умный.
— Ты глянь, он неспелую даже на пробу не взял. Мелкая, белая ещё. А он — сразу к большой, к сладкой.
— Весь в тебя, — улыбнулся муж. — Ты тоже в жизни плохое не выбираешь.
 
Она хотела ответить что-то про те два года, про ночи, когда письма не приходили по три недели, и она бежала на почту, а там — ничего. Про бессонницу, про слёзы в подушку, чтобы мать не слышала. Про то, как переехали в город, а она поначалу боялась выйти за калитку — всё чужие люди, всё не своё. Как руки стирала в ледяной воде до костяшек красных. Но не ответила. Потому что смотрела на сына.
 
Сын доедал последнюю ветку. Он уже потянулся к следующей, но куст был высокий, ветка пружинила. Тогда он встал на цыпочки, поджал губы — и вдруг обернулся. Увидел родителей на крыльце, заулыбался во весь соковый рот и закричал:
 
— Мама! Малина — вкусна-а-а!
 
Тут-то она и почувствовала. Как будто в груди отпустило. Печка, вода, туалет во дворе, тоска по дому, усталые руки — всё это вдруг стало маленьким, неважным, как зелёные неспелые ягоды, которые он отодвигал пальцем. А главное оказалось вот здесь, в огороде, в красных уже трусиках, в малиновых разводах на животе, в этом крике на всё утро.
 
Жизнь только начиналась. Сын был маленький, а она была сильная — знала это про себя точно. И столько ещё будет впереди: и первый класс, и велик без колёс, и письма от него уже из другой армии, но это потом. А сейчас — лето, малина и дом, который они построили сами. И муж рядом. И сын хохочет и тянет к ней красные липкие пальцы.
 
Она спустилась с крыльца, подхватила сына на руки — тяжёлого, пахнущего солнцем и ягодами, прижала к себе и закружила. Муж смотрел, улыбался.
 
— Какой же умный у нас сынишка, — сказал он.
 
А она прижала сына крепче, поцеловала в макушку — сладкую от сока, и подумала: «В такие моменты забываешь все трудности. И понимаешь — жизнь только начинается. И столько ещё хороших моментов ждут впереди».
 
Белые трусики сына стали совсем красными, и она знала — стирать их будет трудно. Но это будет завтра. А сегодня — малина, сын и лето, которое никогда не кончится.