Зелёная тетрадь N4. 5

— Тужься! Ещё!

Голос акушерки пробивался сквозь рёв в её сознание. Регина вцепилась в холодные поручни каталки, и мир сузился до одной-единственной, животной команды: вытолкнуть. Освободиться. Родить.

И тогда случилось чудо.  Невыносимое давление — и вдруг... тишина. Тишина, хлюпающая, влажная, наполненная пустотой там, где секунду назад была тяжесть. А потом — крик. Тонкий, яростный, живой.

Его положили ей на грудь. Багрового, покрытого белой смазкой. Он дёргался и кричал, и эта дрожь новой жизни передавалась ей по коже, как электрический разряд. Она смотрела на это существо, и в ней не возникло сразу волны счастья или умиления. Возник шок. Первородный, первобытный ужас.

«Это я сделала. Это мой. Он будет кричать. Его нужно кормить. За ним нужно следить. Каждую секунду. Всегда».

— Мальчик, — сказала акушерка, и слово упало, как приговор. Окончательный. Приговор к пожизненному заключению в роли Матери.

Его крошечное личико было сморщено, как у старичка. Он замолк, прильнув к её груди беззубым ртом. И в этот миг, когда его тепло смешалось с её потом, а боль начала отступать, оставляя после себя ломоту во всём теле, к ней пришло осознание. Ясное и неоспоримое, как закон физики.

«Всё кончено. Всё начинается».

Её прежняя жизнь — с её надеждами, её тоской по Сергею, унижения в коммуналке — рассосалась, как туман. Она больше не принадлежала себе. Каждая клетка её измученного тела, каждый вдох, каждая мысль отныне были заложниками этого хрупкого, орущего комочка плоти. Она была его границей, щитом, целой вселенной. И это знание придавало ей силы. Сила абсолютной необходимости. Теперь у неё была не «причина» жить. У неё был единственный смысл существования. Больше нельзя было позволить себе слабость, отчаяние, мысли о бегстве. Потому что он — этот Серёжа — был абсолютно беззащитен. А значит, и она должна была стать абсолютно несокрушимой.

«Ты мой будущий защитник, ты моя надежда и опора», — думала она, и это было правдой. Он навсегда приковал её к этому браку, к этой коммуналке, к Михаилу. Он лишил её последней призрачной возможности вырваться.

«Ты мой лучик света», — добавила она про себя, удивляясь этому второму, тихому голосу внутри. Потому что именно из-за него, ради него, она теперь обязана была вырваться. Стать сильнее. Выстоять. Построить хоть какой-то островок безопасности в этом безразличном мире. Он одновременно и цепь, и компас. И клетка, и причина сражаться за каждый день.

Михаил что-то говорил, сияя. Он видел сына. Она же видела свою судьбу. Бесконечную череду пелёнок, ночных колик, его криков и своей усталости. И сквозь эту пугающую бесконечность — тусклый, далёкий, но единственный свет: обязанность сделать его жизнь лучше, чем её собственная.