Тайны городов

Это было время, когда над империей ещё не догорел закат старого века, а новый уже обжигал загривок ледяным дыханием.
Три города, три лика, скованные одной цепью, но вечно рвущиеся в разные стороны, как тени в сумерках.
Москва грузнела, как вдова-боярыня.
Она принимала Петербург так, как законная жена принимает блестящего любовника своего мужа.
Москва ненавидела Петербург за его прямолинейность, за бездушные перспективы, в которых терялась человеческая душа.
Но она же и любила его — той болезненной любовью, какой любят красивых и холодных мужчин.

А Петербург?
О, этот господин в накрахмаленном воротничке смотрел на Первопрестольную свысока, с той ледяной вежливостью, что ранит больнее открытой вражды.
Москва была для него хаосом.
Кривые переулки, самовары, купеческие бороды в капусте — всё казалось вчерашним днём.
Он ненавидел её за уют, за то, что в ней можно было «жить», тогда как в Петербурге только «служить».
В своих тайных снах этот гранитный гигант видел себя маленьким домиком, пахнущим печёными яблоками, а не казармой и департаментской пылью.

Но был еще третий. Киев.
Он стоял на своих семи холмах, как старый король, лишившийся трона.
Киев смотрел на северных братьев с мудрой и горькой усмешкой.
— Вы спорите о власти и моде, — шептали каштаны, — а я видел крещение и разорение, когда на ваших местах ещё волки выли.
Москва любила Киев как колыбель, как своё детство.
Петербург боялся Киева.
В его вольных ветрах, в этом грешном и одновременно молитвенном духе, сквозило нечто, не поддающееся уставу.
Киев ненавидел Петербург за выпитые соки, за то, что тот превратил столицу князей в провинциальный городок.
А Москву любил ревниво, как старшую сестру, которая удачно вышла замуж и забыла, кто научил её грамоте.

На постоялом дворе, где-то на полпути между прошлым и будущим, сошлись три великих тени.
Москва в расстёгнутой шубе, пахнущая ладаном и блинами.
Петербург — сухой, в мундире, застёгнутом на все пуговицы.
Киев — в вышитой сорочке под европейским сюртуком; он смотрел на Днепр, и в его глазах отражалось небо, которое было старше их обоих.
— Мы никогда не поймём друг друга, — проговорил Петербург, протирая пенсне. — Я — разум, ты, Москва, — сердце, а он... — кивнул на Киев, — тайна, которую мы хотим присвоить.
— Разум без сердца — тиран, — отозвалась Москва, — а сердце без разума — дурак. Но тайна... всегда будет принадлежать тому, кто умеет ждать.
Они ненавидели друг друга за пороки и любили за общую судьбу.
В этом вечном споре, в столкновении гранита, кирпича и киевского леса рождалась та странная, мучительная и великая жизнь, которую не мог описать ни один указ, но которую чувствовала каждая живая душа в этой огромной, раскинувшейся на полмира империи.

В ту ночь над ними сияла одна луна — холодная для Петербурга, купеческая, тяжёлая, как полновесный червонец для Москвы и вечная для Киева.
И каждый видел в ней своё отражение.
В Петербурге — власть, в Москве — золото, в Киеве — волю.
В молчании Киева была глубокая ненависть того, кто помнит всё и не прощает ничего, но и самая глубокая любовь — отца к заблудшим детям, возомнившим себя хозяевами дома.

Над империей снова встало солнце, освещая три разные правды, которые, сплетаясь в тугой узел, составляли невозможную, кровавую и прекрасную историю, которой не было конца.

Три города замерли. Из их отношений ушла мелочная ревность, уступив место высокому трагизму.
Петербург стоял на гранитном парапете, бледный и величественный, как капитан тонущего корабля.
Он ненавидел грядущую хаотичную силу, но принимал её с достоинством приговорённого.
В его ледяных глазах застыла молитва о том, чтобы его красота осталась хотя бы в чертежах, когда сам он превратится в холодный призрак былого величия.

Москва вскинула голову. В ней проснулось нечто древнее, жестокое.
Она поняла, что скоро придётся собирать земли — мечом и кровью.
Готовилась снова стать сердцем.

Киев же погрузился в сумерки. Над златоверхими куполами пролетел ветер, принёсший горький привкус степной полыни.
Он знал, что его опять будут делить, рвать на части.

Рушились храмы, менялись флаги, истлевали мундиры и шелка.
Но в тишине ночей эти три души всё так же ведут свой незримый разговор.
Они связаны не указами, а кровным родством, которое тем мучительнее, чем сильнее они пытаются от него отречься.
Их любовь — это цепь, их ненависть — огонь, который не даёт этой цепи заржаветь.
И пока стоит мир, будет длиться этот роман трёх великих городов:
спор о первенстве, борьба за душу и вечное, неизбежное стремление друг к другу сквозь мглу, время и небытие.