ДвоюРодные. Глава 42. Дотла

Глава сорок вторая. Дотла

Зима 2007 года растянулась для Сони бесконечным, немым коридором. Первый месяц после январского отъезда прошёл в оцепенении. Она существовала, как призрак: ходила в школу, выполняла уроки, но всё вокруг было покрыто толстым слоем ваты. Боль была слишком острой, чтобы её чувствовать — поэтому она не чувствовала ничего.

А потом боль сменилась яростью.

Она пришла внезапно, как весенний паводок, смывая апатию. Ярость была чёрной, жгучей. Он предал. Он предал не только её чувства, он предал всё. Их войну и перемирие, их «кетчупных цыган», их общие звёзды и молчаливые массажи. Он променял их вселенную, выстроенную годами, на какую-то Алёнку, потому что с ней «легче и проще». Он обманул её доверие, её веру в то, что их связь — другая, не как у всех. Оказалось, как у всех. Как у всех этих дурацких пар из сериалов и школьных сплетен.

И ей захотелось отомстить. Не по-детски толкнуть или обозвать, а нанести удар такой же глубинный, такой же окончательный. Чтобы он понял цену того, что потерял, что её не просто так «меняют», что у неё самой есть выбор, и он в тысячу раз лучше.

Именно тогда в поле её зрения попал он. Миша Белов, одиннадцатиклассник. Не просто отличник, а победитель всероссийских олимпиад по точным наукам, будущий студент МФТИ. Высокий, с безупречной осанкой, со спокойным, оценивающим взглядом. Полная, стерильная противоположность Петьке — взрывному, земляному, вечно во что-то вляпывающемуся.

Соня не пыталась с ним заговорить. Она даже не хотела. Он был не реальным человеком, а идеей. Совершенным, блестящим аргументом в её внутреннем суде над Петей.

«Вот видишь, — говорила она мысленно тому рыжему призраку, — есть мальчики, которые не прячутся от умных девочек. Которые сами — звёзды. Они смогут оценить такую, как я. А ты — нет. Ты испугался. Ты выбрал „попроще“. Значит, и я сделаю свой выбор».

Она начала осторожно вплетать это имя в разговоры с родителями. Не как признание, а как констатацию факта, достойного уважения.

— Представляешь, мам, одиннадцатиклассник Миша Белов на всероссийской олимпиаде по физике представил собственную модель, — голос её звучал ровно, аналитично, без намёка на личный интерес.
— Он уже получил приглашение из МФТИ. Без экзаменов. — Здесь сквозила не зависть, а холодное восхищение к чётко работающему механизму, к которому она хотела бы принадлежать.

Вера и Дима слушали настороженно. Они видели, как дочь из ледяной статуи снова стала живой, но какой-то странной, острой, наполненной не теплом, а целеустремлённой энергией. Они сомневались в искренности этих «чувств» к незнакомому мальчику. Но радовались хотя бы этому: она перестала молча страдать. Она действовала. А любое действие, даже неправильное, казалось им лучше той мертвецкой пассивности.

И когда за несколько дней до пасхальной поездки в деревню Соня подошла к Вере с серьёзным, почти отчаянным лицом, та была готова к разговору.

— Мама, мне нужна твоя помощь, — сказала Соня, не глядя в глаза. — В деревне... они наверняка спросят. Скажи, что у меня есть парень. Старшеклассник. Умный, с будущим. Чтобы... чтобы они поняли. Чтобы Петя понял. Что меня можно любить. Что я не та, кого просто... забывают.

В её голосе дрогнула та самая, детская обида, которую она так яростно хоронила под слоем гнева. И Вера поняла всё. Она поняла не столько хитрый план, сколько крик раненого самолюбия. И её материнское самолюбие тоже было уязвлено. Да как смели? Как смели променять её дочь, такую умную, такую тонкую, на какую-то деревенскую девчонку? Идея «показать всем» пришлась ей по душе. Это был не просто обман, это была защита. Реванш.

— Хорошо, — сказала Вера твёрдо, обнимая дочь. — Скажу. И не просто скажу — покажу. Пусть знают, что у тебя есть выбор. И он — блестящий.

Дима, узнав об этом, помрачнел.

— Вера, да что ты? — сказал он тихо, когда Соня ушла в свою комнату. — Петя парень хоть и не гладкий, но... свой. Честный. Зачем эту комедию устраивать?
— Чтобы она перестала себя жалеть! — парировала Вера. — Чтобы подняла голову! Ты видел, во что она превратилась? Это лекарство, Дим. Горькое, но нужное.
— Ложь — это лекарство? — Дмитрий покачал головой, но в его глазах читалась усталая покорность.

Он слишком хорошо понимал боль дочери, чтобы запретить. И слишком плохо разбирался в этих подростковых бурях, чтобы настаивать.

— Ладно. Её жизнь. Если хочет... пусть. Я вмешиваться не буду.

Он самоустранился. Отдал решение на откуп женщинам, чувствуя, что любые его слова сейчас будут неправильными. И в этой пассивности была своя трусливая мудрость и своя вина.

Соня, получив материнское благословение, почувствовала не облегчение, а холодную, стальную решимость. Картина была готова. Теперь её нужно было выставить на всеобщее обозрение. Чтобы тот, кто отвернулся, увидел её и пожалел.

***

Апрель 2007 года встретил их в деревне не весенней капелью, а хмурым, пронизывающим сыростью днём. Встреча была вежливой и тягостной. Петя и Соня обменялись короткими «привет», их взгляды скользнули друг по другу и тут же разбежались, наткнувшись на невидимую, но прочную стену. Он казался выше и как-то неловко ссутулившимся, будто стыдился собственного роста. Она — собранной и неестественно прямой, как солдат перед строем.

В дом съехалась почти вся семья. Приехала и Катя, теперь уже выпускница экономического университета, с лёгким городским лоском и новым, взрослым спокойствием. Она привезла с собой парня Сашу, тихого и улыбчивого одногруппника. За столом она с удовольствием рассказывала о своей учёбе, о планах, о том, как они вместе готовятся к сессии. Это была картина здоровой, взрослеющей любви без надрыва, с общими целями.

И вот, в паузе этого разговора, Лена, сияя материнской гордостью за гостя Кати, с привычной едкой нежностью повернулась к Соне:

— Ну что, наша городская звёздочка, а у тебя-то кавалеров наверняка уже очередь выстроилась? Небось, отбоя нет от умников?

Все заулыбались, ожидая привычного смущённого пожатия плечами. Но Соня подняла голову. И Катя, впервые за вечер внимательно взглянув на неё, почувствовала, как что-то ёкнуло внутри. Взгляд у Сони был не прежний робкий, глубокий. Он был ярким, почти дерзким, с холодной искоркой на дне.

— Да, — звонко и чётко сказала Соня, глядя прямо перед собой, будто зачитывая заученный текст. — Есть один. Миша. Он в одиннадцатом классе. Выиграл всероссийскую олимпиаду по физике, готовится в МФТИ. — Она сделала микроскопическую паузу, дав словам упасть, как камням, в общую тишину. — У нас много общего.

Наступила тишина. Петя, сидевший напротив, побледнел так, что веснушки на его лице стали казаться тёмными точками. Он не поднял глаз, лишь пальцы сжали край стола до побеления костяшек.

И тут в разговор легко и естественно вписалась Вера. Она улыбнулась тёплой, одобрительной улыбкой и положила руку на дочкино плечо.

— Да, он за ней так красиво ухаживает. Цветы, книги умные приносит… Очень серьёзный и перспективный молодой человек. Мы с Димой им довольны.

Это прозвучало так искренне, так по-матерински умиротворённо, что даже у Кати на секунду мелькнула мысль: «Неужели правда?» А потом она посмотрела вокруг.

На Петю. Он сидел, превратившись в статую страдания. Он не плакал, не протестовал. Он просто… принял это. Как приговор. Как логичное завершение истории, в которой ему всегда отводилась роль «недостойного». В его глазах читалась не злость, а пустота полного поражения.

На свою мать. На её лице играла сложная гамма: удовлетворение (вот, подтверждение её правоты — Соня нашла «своего»), лёгкое торжество и что-то вроде жалости к сыну, которую она тут же прятала.

На отца. Он смотрел то на сына, то на Соню, и в его глазах было полное недоумение. Вроде и хорошо, что у Сони всё «как надо», но… что-то тут не так. Он видел страдание сына и не мог его игнорировать. Он был сбит с толку, разорван между семейной логикой и отцовским сердцем.

На тетю Веру. Она сидела, гладя дочь по плечу, и в её взгляде читалась материнская защита и какая-то странная, ликующая горечь. Она не видела Петиных мук. Или не хотела видеть. Она видела только свою дочь, которая «подняла голову».

На дядю Диму, отца Сони. Он лишь тяжело вздохнул и покачал головой, глядя в тарелку. Разочарованно. Будто наблюдал за плохой, неправдоподобной пьесой. Он устранился, и теперь его молчание было красноречивее любых слов.

И Катю, сидевшую среди них всех, охватило леденящее озарение. Она вспомнила то лето 1999 года, свою игру в «живых кукол». Как она заставляла их браться за руки, говорить глупости. Это было детское, невинное режиссёрство. Но то, что происходило сейчас за этим столом, было режиссурой взрослых, страшной и жестокой. Они — все эти взрослые — взяли двух живых, любящих, запутавшихся детей и превратили их в кукол для разыгрывания своих собственных драм: материнской ревности, ущемлённой гордости, страха за будущее, желания «правильной» жизни. Они дергали за ниточки, даже не пытаясь увидеть, что творится у кукол внутри. Петя и Соня больше не говорили сами. За них говорили обиды, гордость и удобные для взрослых нарративы.

Разговор за столом потек дальше, переключившись на другие темы. Но атмосфера была отравлена. Петя молча доел всё, что было на тарелке, и встал, сказав, что ему нужно проверить мотор у соседа. Он ушёл, и его спина, уходящая в сени, была такой же прямой и непроницаемой, как в январе. Только теперь она выражала не решение, а капитуляцию.

Соня смотрела ему вслед, и в её дерзком, холодном взгляде вдруг промелькнула трещина — мгновенная, почти невидимая тень сомнения и боли. Но она тут же погасила её, подняв подбородок ещё выше.

А Катя сидела, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и думала, что детские игры иногда заканчиваются. Но взрослые игры — в правильность, в справедливость, в наказание — они не заканчиваются никогда. Они просто становятся тише, жестче и безнадёжнее. И самые страшные куклы в них — не те, что сделаны из тряпок, а те, что когда-то дышали, смеялись и верили, что их история — только их.