Попаданец. 1994 Меня везли на расстрел. Глава 2

Они шли по коридору подвала. Стены — голый бетон, местами облитый чем-то маслянистым, что поблескивало в неверном свете. Лампочка на проводе под потолком раскачивалась от сквозняка, вырывая из темноты то лица, то коробки с патронами, то пивные бутылки, составленные в пирамиды у стены.

Палыч шел впереди, не оглядываясь. Широкие плечи в камуфляжной куртке, короткий ершик седых волос на затылке. Тот самый затылок, куда он целился.

Сергей плелся сзади, переставляя ноги, как после тяжелого боя. И в такт хромоте в голову лезли картинки. Не его. Не Олеговы. Седые.

Память первого круга.

Он родился в этом городе в семьдесят первом. Папаня — фрезеровщик на заводе имени Калинина, мать — упаковщица в гастрономе. Нищета не лютовала, но и не выпускала из голодных объятий: колбаса по праздникам, джинсы — если достанет старший брат с фарцовки.

В девяностом Сереге стукнуло девятнадцать. Армия — стройбат, потому что с плоскостопием в десант не брали. Вернулся в девяносто втором — а завода уже нет. Папаня сокращен. Мать торгует на рынке китайскими трениками. В городе власть взяли те, у кого длиннее ствол и короче совесть.

И Серега пошел в эту власть.

Сначала — челночный бизнес. Сгонять в Польшу за дубленками, провезти через границу блок сигарет, забить багажник «Оки» спиртом из ближнего района. Потом — бригада. Человек пять таких же, как он: молодые, злые, без особых иллюзий насчет того, что государство им поможет.

Серегу называли Седой уже тогда — потому что поседел в двадцать два. Не от старости — от страха, который перешел в пустоту.

Первое тело — Алик из «Черки».

Стрелка за торговые места на вещевом рынке. Алик выскочил с ножом, Седой — с «ТОЗом» обрезом. Выстрелил, когда Алик уже был в трех метрах. Дробью. Не в голову — в грудь. Алик упал и еще минуту дышал — булькал, сипел, смотрел в небо глазами, полными какого-то детского удивления.

Седой тогда вырвало прямо на асфальт.

А через месяц — уже нет.

Через месяц он спокойно забрал долг с барыги, который не платил три месяца. Барыга отдал всё: шубу, «Волгу», золотую цепь с иконкой. Цепь Седой носит до сих пор — под футболкой, на груди. Иконка Николая Угодника. Глаза у него тогда были как у мертвого.

Он не знал, что с ним сделала первая смерть. Просто перестал чувствовать. И в этом была сила.

К девяносто четвертому у Седого своя бригада. Семь человек. И крыша — Рыжий, старый авторитет, который начинал еще при социализме. Крыша дает добро на контроль двух АЗС и трех ларьков.

Седой ездит на темно-синей «девятке» (той самой, в багажнике которой он потом умрет). У него есть кожаная куртка — итальянская, настоящая, купленная за тысячу баксов у челнока. Есть часы «Павел Буре» — золотые, тяжелые. Есть легкие, которые кашляют после каждой пьянки.

И есть люди.

Он перебирает их в памяти сейчас, шагая за Палычем по бетонному коридору. Лица всплывают — одни как друзья, другие как предатели.

Мамон. Шесть лет за ним, из самой мясорубки. С кем первую стрелку прошел, с кем Алика хоронил — сам выкопал могилу в лесу, лопатой, на морозе. Мамон — это скала. Он не предаст. Он умрет — и умрет дважды, если Седой что-то изменит в хронологии. В прошлый раз Мамона застрелили в его собственной квартире, когда он открыл дверь курьеру с пиццей. Пицца оказалась глушителем.

Мамон всегда говорил: «Брат, ты главное, береги спину. Я свою прикрою». Именно его спину Седой не уберёг.

Куцый. Хитрожопый, с лицом церковного мыша. Отвечал за общак и связи с ментами. С ним Седой всегда держал ухо востро, потому что Куцый слишком любил красивые кошельки и слишком не любил рисковать своей шкурой.

В прошлой жизни Куцый слил информацию о сходняке — за десять штук баксов и обещание, что его не тронут. Его не тронули. Он до сих пор жив? Седой не знал. После расстрела он не интересовался судьбой крыс.

Гвоздь. Восемнадцать лет, зеленый совсем, но руки — железные. Гвоздь таскал ствол в бардачке и никогда не отводил взгляда. Он верил в Седого как в бога. И именно поэтому его убили первым — чтобы показать Седому: с тобой будет то же самое, но сначала мы перережем всех, кто на тебя молится.

Гвоздь умер страшно. Ему прострелили колени, а потом оставили в подвале умирать от потери крови. Он кричал три часа. Седой слышал этот крик — приятели дали послушать по мобильному. Мобильному «Мотороле», размером с кирпич.

Гвоздя он не спас. Не успел.

Баян. Старый вор, который пришел в бригаду уже с понятиями и связями. Баян учил Седого, как правильно держать слово, как не кидать партнеров и где искать подставу. Баян же и организовал засаду. Потому что старые воры не любят молодых, которые слишком быстро поднимаются.

Баян улыбался Седому в лицо, называл «сынок», учил жизни. А за спиной писал фингалы тем, кто мог бы купить эту жизнь дороже.

В прошлый раз Седой узнал о предательстве Баяна за два часа до расстрела. От Чупса. Того самого Чупса, который потом нажмет на спуск. Чупс был пьян в душегубку и проболтался: «Ты бы, Седой, не лез бы к Баяну в дела. У него на тебя компромат есть. С ментами ты, говорят, мутишь?» Седой не мутил. Но когда кто-то говорит о компромате, компромат появляется сам собой.

А были еще лица, которых он не помнил. Те, кто просто делал свою работу. Димон Чупс — молодой киллер, которого наняли со стороны, потому что свои боялись мараться. Худой, с дергающимся глазом, постоянно чешет щеку, будто под кожей у него что-то живет.

Чупс, по сути, был никем. Пешкой. Инструментом. Как нож или удавка. Но именно Чупс в прошлой жизни открыл багажник «девятки» и упер ствол в затылок Седому.

Седой помнил его лицо: испуганное. Даже не злое — испуганное. Потому что убивать в упор, в лесу, человека, с которым час назад курил в одной машине, — это не работа. Это ломка психики. Чупс сломался тогда, но спуск нажал.

А потом Седой проснулся. В багажнике. Заново.

И убил Чупса лопатой. Прямо в том же овраге. Успел раньше.

— Седой, ты глухой, что ли?

Голос Палыча вырвал его из воспоминаний. Они стояли перед тяжелой железной дверью с ржавой ручкой. Из-за двери доносился гул голосов, звук телевизора (кажется, шла реклама «Растишки» по ОРТ) и звон стаканов.

— Слушай сюда, — Палыч ткнул волосатой дланью ему в грудь. — Ты сейчас заходишь. Садишься. Молчишь. Рыжий спросит — отвечаешь. Без понтов, без «понятий», без того, что ты самый крутой. Пацаном будь. Усек?

Седой кивнул. Губы слиплись, язык не ворочался.

— И запомни, — Палыч наклонился ближе, дохнув перегаром и чесноком. — Я за тобой слежу. Еще один косяк — и ты уедешь за город. Не на «девятке» — в «газели». И могильник там готовый. Понял?

— Понял, — выдавил Седой. Голос прозвучал чужим — хриплым, низким, с блатной хрипотцой. Голос человека, который привык, что его слушают, а не он.

Палыч на секунду замер, будто услышал что-то неожиданное в этом голосе. Потом сплюнул на пол и толкнул дверь.

Комната.

Большая, метров пятьдесят. Стены обшиты дешевой вагонкой, на стенах — распечатанные на цветном принтере плакаты с голыми бабами и календарь на 1994 год (там уже февраль). Посередине — длинный стол, накрытый клеенкой в цветочек, заставленный бутылками. Водка «Белая береза», коньяк «Арарат», пиво «ПИТ». Тарелки с нарезанным салом, огурцами, черным хлебом.

За столом сидят пятеро.

В торце — Рыжий. Так его называют за огненные волосы, которые не тронула полысевшая макушка. Пятьдесят с лишним лет, в свитере из «верблюжьей шерсти», толстые пальцы унизаны перстнями. Глаза маленькие, поросячьи, но умные. Очень умные. Рыжий начинал при Брежневе, пережил Горбачева, Ельцина и еще кучу имен, которые простым смертным не говорят ничего. У него было чутье на бабки, как у лисы на кур.

Рядом с Рыжим — Барсук. Напоминает парня из «Ласкового мая», если бы того накачали стероидами. Короткая стрижка, золотая серьга в ухе, спортивный костюм «Adidas» — настоящий, не подделка. Барсук — правая рука Рыжего. Боевик. Он не думает, он делает.

Дальше — Грек. Фамилия якобы греческая, а так — чистый русский, просто любил оливки и называл всех «малакас». Грек отвечал за казино и подпольный обменник. В прошлый раз он единственный, кто не предал Седого. Потому что Грек был трусоват. Он боялся всех: Рыжего, ментов, даже своей жены, которая, говорят, лупила его сковородкой. Трусы не предают — у них кишка тонка. Грек просто отсиживался и делал вид, что ничего не происходит.

Савва. Лицо интеллигентное, в очочках, аккуратная бородка. Савва пришел из комсомольских номенклатурщиков — в девяностом вылетел из системы и быстро переобулся. Он был адвокатом-интеллектуалом бандитского мира. Умел превращать черный нал в белый, умел договариваться с прокуратурой, умел сидеть между двух стульев, чтобы не нажить врагов. В прошлой жизни Савва не предавал — он просто «не заметил», что Седого увозят в лес. «Не знал, Сережа, честное слово. Откуда мне было знать?» — говорил он потом, на поминках. Седой тогда не верил. И сейчас не верит.

И Куцый. Вот он. Живой, пьющий водку, жующий сало. Лицо с мягкими чертами, лысеющая макушка, маленькие ручки, которые всегда потираются одна о другую, будто считают чужие деньги. Куцый заметил Седого первым.

— О! — воскликнул Куцый с набитым ртом. — Седой! Живой! А мы уж думали, тебя менты загребли. Проходи, проходи, садись. В ногах правды нет.

Он похлопал по лавке рядом с собой.

Седой посмотрел на Куцего. И впервые за этот день в его груди что-то шевельнулось. Не злость. Не страх.

Тошнота.

Он вспомнил тот ноябрьский вечер. За два часа до расстрела. Куцый подошел к нему на стоянке, закурил «Винстон», выпустил дым в холодное небо и сказал:

— Седой, брат, прости. Ничего личного. Семью кормить надо.

Куцый не просто слил информацию. Он подвел бабки. Он взял заказ на Седого и подсуетился, чтобы бригада не вмешалась. Куцый продал его за двадцать тысяч баксов — цена хорошего подержанного «Мерседеса».

И сейчас этот человек улыбался ему, жевал сало и звал за стол.

— Садись, Сережа, — повторил Куцый. — Отойди, Палыч, он свой.

Палыч отступил в тень. Седой прошел к столу, сел на указанное место. Деревянная лавка оказалась жесткой, и когда он оперся руками о столешницу, то увидел свои пальцы — дрожащие. От нервов. От голода. От холода, который никак не отпускал.

Рыжий молча налил водку в граненый стакан. Подвинул к Седому.

— Пей, — сказал просто. Без тепла, без угрозы. Констатация факта.

Седой взял стакан. Руки тряслись — но он заставил их успокоиться. Сделал глоток. Водка обожгла горло, провалилась в пустой желудок, разлилась теплом.

— Вопросы есть? — спросил Рыжий.

Седой поставил стакан. Посмотрел на каждого из присутствующих. Барсук — безразличие. Грек — нервное подергивание века. Савва — взгляд сквозь очки, профессиональный, сканирующий. Куцый — улыбка до ушей.

И Рыжий. Главный. Тот, кто отдал приказ.

— Нет вопросов, — сказал Седой.

Рыжий кивнул.

— Тогда так. Твои пацаны набазарили на Мелькомбинате. Низаворачивали договор, по которому мы теряем два процента. Два процента, Седой! — Он поднял указательный палец. — Это сорок тысяч баксов в месяц. Ты понимаешь, что такое сорок тысяч в месяц в нашем городе?

Седой молчал.

— Понимаешь, — вздохнул Рыжий. — Ты умный, Седой. Я всегда это говорил. Но умные иногда делают глупости. Потому что доверяют не тем. Кто у тебя там? Мамон? Гвоздь? Зеленые пацаны. Они не умеют торговаться, а ты понадеялся. Зашибись.

Он отодвинул тарелку, положил на стол пистолет. ТТ. Тяжелый, черный, со сбитой краской на рукоятке.

— Значит, так, — Рыжий говорил спокойно, как преподаватель в институте. — Ты больше не бригадир на Мелькомбинате. Ты будешь делать то, что я скажу. Вопросы?

Седой смотрел на пистолет.

Он знал, как это будет. В прошлый раз он согласился. Кивнул. Взял стакан, выпил до дна, поклялся, что всё исправит. Пошел домой — и через неделю его уже везли в лес.

Сейчас... сейчас он должен был ответить иначе. Но как? Он не знал, выживет ли, если пойдет на принцип. В этой комнате сидят люди, которые уже убили его один раз. Они сделают это снова. Без колебаний.

— У меня есть предложение, — сказал Седой, и голос его неожиданно окреп.

Над столом повисла тишина.

Рыжий приподнял бровь.

— Какое еще предложение? Ты, сука, в каком положении? — вмешался Барсук.

— В таком, — Седой посмотрел на каждого. Снова. Но теперь — дольше. И Куцый первым отвел взгляд. — Рыжий, ты теряешь два процента на Мелькомбинате, потому что конкуренты перекупили моего человека. Я знаю, кто. И я знаю, что у этого человека есть одна слабость. Через три дня он будет на трассе, в черном «Мерсесе». Один. Если мы его возьмем — контракт вернется на старые условия.

Тишина стала плотной, как бетон.

— Откуда ты знаешь? — спросил Грек дрогнувшим голосом.

Оттуда, — подумал Седой. Из багажника. Из 2023 года. Из статьи в телефоне, которую я не допинал.

— Слухами земля полнится, — сказал он вслух.

Рыжий посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — одними губами, не глазами.

— Лады, Седой. Даю тебе три дня. Если сделаешь — вернешься на место. Если нет — поедешь за город. Не на «девятке», Седой. На «газели».

Он убрал пистусо со стола, сунул в наплечную кобуру.

— Всё. Свободен.

Седой встал. Ноги почти не слушались. Он развернулся и пошел к выходу, чувствуя на затылке взгляды. Пять пар глаз. Три из них — уже примерялись, куда стрелять.

На полпути его окликнул Куцый.

— Седой! — голос приторно-сладкий. — Ты это... не обижайся, что так вышло. Всё по делу.

Седой обернулся.

Он посмотрел на Куцего — в его маленькие, блестящие, крысиные глаза. И не сказал ничего. Просто смотрел.

Куцый дернул щекой и уткнулся в тарелку.

Седой вышел в коридор, сплюнул на пол и побрел к выходу из подвала. И на лестнице, хватаясь за ржавые перила, подумал:

Он продал меня за двадцать тысяч. В прошлый раз.

Сейчас инфляция. Пусть продает за сорок. Я заплачу. Но не баксами.

Пулями.

Позади него хлопнула тяжелая дверь. И в сыром полумраке подвала «Эпохи беспредела» начался отсчет новой, другой жизни.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.