Попаданец. 1994 Меня везли на расстрел. Глава 3

Сознание вернулось ударом.

Как будто кто-то включил ток прямо в мозг — резко, без предупреждения. Сергей дернулся, ударился затылком о жесткий пластик багажника, и тьма перед глазами раскололась на тысячи белых искр.

Багажник.

«Девятка».

Тряска.

Он лежал на боку, поджав колени, и первое, что он осознал — это не воспоминание. Не флешбэк из прошлой жизни. Это происходило сейчас.

Реальность ворвалась через все органы чувств одновременно.

Запахи: бензин, перегар, дешевый табак «Прима», кровь из разбитой губы и что-то сладковато-химическое — освежитель «елочка», который висел на зеркале заднего вида.

Звуки: гул двигателя, шум шин по асфальту, голоса. Два голоса. Один — хриплый, прокуренный, с привычкой глотать окончания. Второй — молодой, тенорком, с кавказским акцентом.

Ощущения: скотч на запястьях врезался в кожу до крови. Лодыжки стянуты той же серой лентой. В правом боку что-то острое — может быть, сломанное ребро, может быть, ключи от машины, которые забыли в бардачке, а может быть, просто страх, превратившийся в физическую боль.

Сергей замер.

Он не знал, сколько времени прошло с момента, как его запихнули в багажник. Минута? Час? Его память после разговора с Рыжим была рваной, как старая кинопленка. Он помнил, как вышел из подвала, как сел в чужую машину (или его заставили сесть?), как ему заклеили глаза и рот.

Дальше — провал.

Но сейчас он не спал. Сейчас он был здесь. И багажник этой «девятки» пах точно так же, как багажник той, первой. Той, в которой его везли на расстрел год назад. И десять лет назад. И никогда.

Сердце забилось где-то в горле.

Паника.

Она накатила горячей волной — примитивная, животная, та, которая заставляет зайца бежать, даже если волк еще не видит. Сергей дернулся, попытался выпрямить ноги, ударился пятками о крышку багажника. Глухой звук — но в салоне, должно быть, услышали.

— Тихо там! — крикнул хриплый голос. — Шевелиться будешь — врежем по пути, оглушим.

Сергей замер, прижался щекой к грязному ворсу коврика.

Дыши. Дыши, ****ь.

Он закрыл глаза (под скотчем всё равно темно) и заставил себя думать. Не чувствовать. Думать.

Что я знаю?

Я знаю, что это уже было. Не точь-в-точь — но суть та же. Меня везут в лес. Я умру через... сколько? Через двадцать минут? Через час?

Я знаю киллеров. Палыч и Молчун. Я знаю их привычки. Палыч курит перед делом. Молчун не пьет, но всегда проверяет патроны дважды.

Я знаю дорогу. Я узнаю повороты по количеству ям и по звуку шин. Сейчас мы на асфальте, но скоро будет гравий, потом грунтовка, потом — березы.

Значит, есть время.

Он попытался пошевелить пальцами. Правая рука — та, что с татуировками, — онемела почти полностью. Левая еще слушалась. Скотч был намотан в три слоя — профессионалы не экономили. Но! Между запястьем и краем клейкой ленты оставался миллиметр. Может быть, два.

— Слышь, Палыч, — раздался тенорок Молчуна. — А точно надо в лес? Может, в подвал? Свои же люди, не чужие. Грязно как-то.

— Заткнись, — ответил Палыч. — Сказано в лес — значит, в лес. Начальству виднее.

— Ну, начальству... — Молчун хмыкнул. — Ты сам-то веришь, что Седой мусорам сливал?

— Мне не надо верить. Мне бабки платят.

Сергей слушал — и в этом разговоре была надежда. Молчун сомневался. Молчун не хотел в лес. Молчун был наемник, а не фанатик. С фанатиком не договоришься, а наемника можно убедить. Деньгами. Или страхом.

Но не сейчас. Сейчас он в багажнике, связанный, с разбитой губой и, возможно, сотрясением.

Машина дернулась — свернули с главной дороги. Асфальт стал хуже, ямы чаще. Сергей мысленно отметил траекторию: вправо, потом резко влево, значит, объезжаем бетонные блоки. Это выезд из города. Мост через железную дорогу.

Он бывал здесь. В прошлой жизни. И в этой — тоже, наверное, но воспоминания Седого были смазанными, как старая фотография, которую мочил дождь.

— Давай здесь тормозни, — сказал Палыч. — У ларька. Я сигарет возьму и жратвы какой. До леса еще полчаса, а у меня кишки играют.

— Слышь, а он там?

— Не уйдет. Скотч, ****ь, на века. Спит пьяный.

Машина остановилась.

Сергей услышал, как открылись передние двери. Хлоп — хлоп. Два шага по гравию, потом по асфальту. Удаляющиеся.

Они ушли.

Он не знал, на сколько. На минуту? На пять?

Но это было окно.

Правило трех минут.

Он придумал его сам, еще в прошлой жизни, когда понял, что время работает против него. Три минуты — это предел внимания любого конвоира. Три минуты — достаточно, чтобы совершить ошибку, если действовать быстро и без паники. Три минуты — это жизнь.

Сергей извернулся на спину, насколько позволяло пространство. Багажник «девятки» — не «Волга», не просторный «Мерседес». Тесно, темно, воняет. Но он нащупал ногами левую стенку — там, где крепится замок. Металлическая петля с острым краем, не обработанным, с заусенцами.

В прошлой жизни он пытался резать скотч о лезвие, которое оставили в багажнике. Не успел. В этот раз лезвия не было, но была петля замка.

Сергей подтянул руки к ногам — скрученные запястья к щиколоткам. Женщины-йоги так делают, а здоровый мужик с переломанными ребрами — с трудом, матерясь сквозь зубы. Но он сделал. Потому что, если не сделает — березы.

Он начал тереть скотч о край петли.

Три слоя. Широкий. Клейкий, как сама смерть.

Раз. Два. Три. Трение — резина об металл. Противный, скрежещущий звук, от которого сводит зубы. Но в багажнике никого нет, а киллеры у ларька. Они не слышат.

Первый слой лопнул.

Сергей почувствовал, как ослабло давление на запястьях. Кровь хлынула к пальцам — тысяча иголок одновременно. Он закусил губу, чтобы не закричать от боли, и продолжил.

Второй слой.

Этот был туже — Палыч наматывал скотч с такой силой, будто готовил Седого к отправке на Луну. Сергей тер, тер, потел, чувствовал, как пот смешивается с кровью на разбитой губе капает на коврик.

Давай, ****ь!

Раз — и второй слой поддался.

Оставался третий.

И тут снаружи раздался голос Палыча:

— Слышь, Молчун, а может, проверим его? А то мало ли?

— Да спит он. Я ж ему в рыло дал знатно. Час проспит.

— Ну-ну.

Сергей замер.

Он слышал, как они возвращаются к машине. Хруст гравия. Звякнула ключами дверь водительская. Потом хлопнула пассажирская. Молчун сел на свое место, Палыч — за руль.

— Ништяк, — сказал Палыч. — Закурим по пути.

Двигатель ожил. Машина дернулась, взяла с места.

Сергей продолжал тереть.

Третий слой. Последний.

Он уже не чувствовал пальцев. Не чувствовал ребер, не чувствовал страха. Было только трение, звук, надежда — такая же хрупкая, как последний слой скотча.

Петля замка вошла в кожу — он порезался, но не почувствовал. Резал скотч, а вместе с ним — и свою плоть. Кровь потекла по запястью, горячая, липкая.

И — наконец — раздался долгожданный хруст.

Скотч лопнул.

Сергей дернул руками, сдирая остатки ленты с запястий. Потом — к ногам. Пальцы не слушались, но он справился. Лодыжки освободились через десять секунд.

Пришла очередь рук.

Он сорвал скотч с запястий — кожа осталась на ленте, и он не закричал, только зашипел, как змея, и зажал рот ладонью. Снял повязку с глаз. В багажнике было почти темно, но свет пробивался через щели — фары встречных машин, ночное небо, луна.

Он был в багажнике. Свободный. С ножом? Нет ножа. Но что-то острое — да, он нащупал в углу монтировку. Короткую, полметра, с загнутым концом. Наверное, забыли, когда меняли колесо.

Сергей взял монтировку. Пальцы сжали холодный металл.

Что дальше?

Машина ехала. Скоро грунтовка. Скоро березы. Он мог ударить ногой по заднему фонарю — привлечь внимание встречных машин, заставить водителей остановиться. Но в 94-м никто не останавливался. В 94-м все боялись.

Он мог выпрыгнуть на ходу — открыть багажник и прыгнуть на асфальт. Но скорость — километров семьдесят, не меньше. Сломает шею.

Оставалось одно.

Встретить их, когда откроют багажник.

Как в прошлый раз. Только тогда у него не было оружия. Теперь — монтировка. Не пистолет, но удар — если бить в висок — убьет. Или оглушит.

Сергей лег на спину, прижав монтировку к груди. Руки дрожали — не от страха, от адреналина. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, задержал дыхание.

Три минуты, — подумал он. Три минуты до леса. Или до того, как они остановятся.

Машина замедлилась.

Свернули с асфальта. Гравий зашуршал по днищу — громко, как песок по стеклу. Потом — грунтовка. Мягкая, ухабистая. Ветки берез царапали крышу — сухие, шуршащие.

— Здесь, — сказал Палыч. — Глуши.

Двигатель замолк. Тишина — такая густая, что слышно, как где-то далеко лают собаки, и как ветер шелестит листвой, и как бьется сердце в собственной груди.

Скрипнула водительская дверь. Хлопнула.

— Давай, тащи его, — голос Палыча снаружи, у багажника. — Сразу в затылок, не мучай.

Сергей сжал монтировку.

Ключ провернулся в замке.

Крышка багажника открылась — медленно, со скрипом пружин. В лицо ударил холодный, сырой воздух, пахнущий прелыми листьями, землей и страхом. Луна — огромная, желтая, как прожектор. Палыч склонился над багажником, и в свете луны его лицо казалось мертвым — серым, без единой эмоции.

Он потянулся к Седому — схватить за ворот куртки, выдернуть наружу.

Сергей открыл глаза.

Палыч увидел их — живые, злые, не спящие. Успел дернуться. Успел открыть рот — то ли чтобы крикнуть, то ли чтобы выматериться.

Но Седой был быстрее.

Монтировка вошла Палычу в висок — с тупым, мокрым звуком, похожим на удар по арбузу. Кровь брызнула на лицо Сергея — теплая, липкая, с запахом железа. Палыч не упал — его отбросило в сторону, и он рухнул на землю, подминая под себя сухие листья.

— Чё за?! — крикнул Молчун.

Он стоял в трех метрах, с пистолетом в руке, но не целился — не успел сообразить, что произошло. В его глазах читалось удивление, смешанное с ужасом.

Сергей вывалился из багажника. Ноги онемели, но он заставил их работать. Метнулся к Палычу — тот лежал лицом вниз, и у пояса, на виду у Седого, болталась кобура с пистолетом.

Молчун наконец понял.

— Стоять, сука! — крикнул он. — Стоять, стреляю!

Сергей не остановился.

Он выхватил «ПБ» из кобуры Палыча — знакомое, тяжелое, с глушителем. Вскинул ствол.

Молчун уже нажал на спуск своего пистолета.

Выстрел.

Пуля прошла над ухом Седого — он услышал свист, ощутил ветерок на щеке. И тут же нажал на спуск сам.

Три пули. Боевой. В грудь. В горло. В лицо.

Молчун упал — и затих, даже не вскрикнув.

Сергей стоял посреди леса, тяжело дыша, сжимая в руке пистолет. Вокруг — березы, луна, два трупа. Кровь на лице, на куртке, на руках. В ушах звенит от выстрелов.

Он опустил пистолет.

— Правило трех минут, — прошептал он одними губами. — Сука... работает.

И тут его вырвало. Прямо на труп Палыча — желчью, водкой и ужасом, который он подавлял все это время.

Добро пожаловать в девяносто четвёртый, — подумал он, вытирая рот рукавом куртки. Ты выжил.

Пока что.

Он поднял голову к луне — огромной, равнодушной, висящей над лесом как свидетель.

И впервые за этот день улыбнулся.

Улыбка вышла кривой, кровавой, почти безумной.

— Еще не вечер, Рыжий, — сказал Сергей в пустоту. — Еще совсем не вечер.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.