6. Заговор у смертного одра

6. ЗАГОВОР У СМЕРТНОГО ОДРА. 26 февраля 1553 года в Москве состоялось крещение последних казанских царей, Утемиш-Гирея и Едигер-Магмета. Первого, еще младенца, митрополит Макарий крестил в Чудовом монастыре и нарек Александром; Иоанн забрал его к себе во дворец на воспитание. Потом крестили Едигера, который сам изъявил желание принять христианство. Таинство крещения было совершено на берегу Москвы-реки митрополитом в присутствии государя, всех бояр и множества народа. За новопросвещенным Симеоном-Едигером оставили титул царя, поселили его в Кремле, в особом большом доме, дали ближнего боярина, чиновников, множество слуг и женили на дочери знатного сановника Андрея Кутузова, Марии. Тогда же вслед за своим ханом крестилось и много представителей казанской знати, тем самым увеличив собою число татарских родов в русском дворянстве.

Покорение Казани было, без сомнения, самым блистательным событием царствования Иоанна IV Грозного. Совершилось нечто небывалое, то, о чем русские люди раньше не смели и мечтать: впервые от русского меча пало ненавистное басурманское царство! После многих веков страданий и унижений явился, наконец, на Руси государь, который возвратил ей счастливое и теперь уже былинное время первых князей-завоевателей. Потому и ликование было поистине всеобщим. Но, мы-то с вами люди опытом умудренные и помним, что жизнь «полосата», а Провидение крайне непредсказуемо - за светлым всегда следует темное, за взлетом всегда следует падение; чем выше взлетел, тем ниже и дольше падать, чем веселее пир, тем тяжелее потом будет похмелье. Московская Русь как-то разом сделала очень большой шаг на своем долгом и трудном пути превращения в Россию, и ей тут же прилетело в ответ, чтобы, значит, не зарывалась.

Ещё осенью 1552 года на Русь пришел мор, открывшийся сначала в Новгороде и его волостях. В 1553 году накрыло Псков, где только официально было захоронено боле 25 000 человек. Сколько осталось лежать по оврагам и балкам, никто не считал.

В том же 1553 году пришла весть о восстании казанцев с Луговой и Горной стороны: местные убивали московских купцов и людей боярских на Волге. Злодеев нашли и казнили 74 человек. Однако вскоре вспыхнул настоящий бунт: вотяки и луговые черемисы отказались платить дань Москве, вооружились и для чего-то убили московских наместников. Особенно опасным было восстание под руководством Мамич-Бердея, одного из бывших казанских правителей Луговой стороны. И чего только не сделаешь для того, что бы вернуть себе былые привилегии и возможности? Мамич-Бердей вознамерился, ни много ни мало, как восстановить ханскую власть, для чего в бессмысленной, но «священной» борьбе за «независимость» своего любимого народа начал зазывать на престол всяких там ногайских мурз. В 70 верстах от Казани мятежники основали земляную крепость на берегу Меши, из которой беспрестанно тревожили грабительскими набегами Горную сторону. Воевода Борис Салтыков, явно не рассчитав сил, зимою выступил из Свияжска с пехотой и конницей, но мятежники на лыжах опрокинули россиян, увязших в глубоком снегу. Русские бились долго но, потеряв 500 человек, отступили в Свияжск. Сам воевода попал в плен и был зарезан. Сказывали, что боярская дума в серьез советовала царю отказаться от замысла подчинить себе жителей Казанского Царства да и вообще покинуть эту землю – зачем нам, дескать, такой геморрой? Они всё ещё очень плохо знали своего царя.

Разумеется, Иоанн думал иначе и потому собирался, не откладывая в долгий ящик, погасить мятеж. Однако сделать это незамедлительно ему помешали обстоятельства непредвиденные и ему самому неподконтрольные. Хотя… Кто его знает, что он там контролировал, а что шло не по его воле… История какая-то уж больно темная.

1 марта 1553 года царь занемог сильной горячкой. Имело ли это хоть какое-то отношение к мору, царившему тогда во всей стране, сказать трудно, но действительно встал вопрос о жизни и смерти государя. Положение больного с каждым днем ухудшалось и 11 марта стало казаться безнадежным. По Москве ползли слухи о скорой кончине царя. Народ молча толпился в Кремле, боясь услышать дурную весть. Во дворце царило смятение, бояре шептались и уже вовсю задумывались о будущем без Иоанна. По совету братьев и жены, Иоанн, который, несмотря на очень сильный жар, всё время пребывал в сознании, написал духовную, в которой объявил своим наследником недавно родившегося сына, Дмитрия, а правление страной поручал в руки жениной родни - Захарьиных. И тут же возникли внезапные сложности. Исполняя волю умирающего, дьяк Иван Михайлов с князем Владимиром Воротынским собрали бояр в царской столовой и стали приводить их всех к присяге. Первым целовать крест на верность царевичу Дмитрию должен был двоюродный государев брат, князь Владимир Андреевич Старицкий, но тот подчиниться ребенку, да ещё находящемуся под опекой не самой родовитой семейки Захарьиных-Юрьевых-Романовых, отказался наотрез. Поднялся недовольный ропот и среди многих бояр – они поддержали князя Старицкого, заявив, что присягнуть младенцу означает служить царским шурьям, Захарьиным, а им, боярам, служить Захарьиным невместно.  Большинство сочло, что царь Иоанн уже не жилец, и малолетство нового царя станет причиной очередной смуты. Дабы избежать такого лиха, смутьяны предлагали передать бразды правления двоюродному брату умирающего, Владимиру Старицкому. Никакие уговоры Воротынского на бояр не действовали - в их среде вновь произошел раскол. Иван Федорович Мстиславский, Владимир Иванович Воротынский, Дмитрий Палецкий, Иван Васильевич Шереметьев, Михайло Яковлевич Морозов, Захарьины-Юрьевы, дьяк Михайлов  и Алексей Адашев дружно присягнули царевичу. А Петр Щенятев, Иван Пронский, Симеон Ростовский, Дмитрий Немый-Оболенский принялись и во дворце и на площади славить князя Владимира Андреевича Старицкого, говоря: «Лучше служить старому, нежели малому и раболепствовать Захарьиным».

Иоанн велел привести к нему двоюродного брата и лично потребовал от него присяги племяннику, но Владимир Андреевич от неё отказался. Отпуская своего честолюбивого родственничка, Иоанн, ещё не очень Грозный, но уже начинающий что-то подозревать, хмуро сказал ему во след: «Вижу твое намерение. Бойся Всевышнего!». Владимир Андреевич, меж тем, уже поверил в свою звезду - и он сам, и его мать, Евфросинья, развили бурную деятельность: они уже вовсю принимали в своем доме воевод, дворян и раздавали деньги. Присягнувшие бояре отправились к Владимиру Андреевичу с укоризной: мол, государь при смерти, а он вроде как празднует болезнь царя, но старицкий князь отвечал им зло и с раздражением, после чего  бояре вообще перестали пускать его в государевы покои, как злодея и изменника. Тогда же на сторону старицкого князя переметнулся и духовник царя Сильвестр, который боялся потерять со смертью своего покровителя не только власть, но, возможно, и самою жизнь.

На следующий день все никак не желавший помирать Иоанн призвал к себе своих уже присягнувших сторонников и велел им без всякой жалости расправиться со всеми без исключения изменниками. Прознав о том, «оппозиционеры», повинуясь инстинкту самосохранения, тут же всем скопом кинулись на царский двор давать присягу царевичу, одновременно продолжая наведываться и в дом Владимира Андреевича. Наконец, после долгих увещеваний, скрепя сердце, присягнули и Владимир с Евфросиньей, при этом, бабуля сочла необходимым презрительно заявить: «Чего стоит присяга невольная?».

Вскоре Иоанн пошел на поправку. Он пока не стал никого из изменников наказывать, но запомнил всех. И самое главное - царь разочаровался в своих ближайших советниках, Сильвестре и Адашеве. Первый явно заступился за князя Старицкого; второй вообще все время оставался как бы в стороне. Отец же Адашева выказал открытое недовольство царской родней, Захарьиными. В общем, доверие к ним было подорвано окончательно. Однако и наказаний не последовало. Обращает на себя внимание и странный факт отсутствия митрополита Макария и вообще духовенства у крестоцеловальной записи. Это наводит на мысль о каком-то интимном, узкосемейном характере событий марта 1553 года – этакой «проверке на вшивость». Хуже всех в тот раз нервы оказались у князя Симеона Ростовского: предвидя неизбежное, хоть и до поры отложенное, он драпанул в Литву, но был изловлен и посажен под замок в Белоозере.

В этом месте следует отметить, что описанные выше события, произошедшие «у царской постели» в 1553 году, изложены в их, так сказать, «официальной версии». Согласно Царственной книге мятеж происходит у смертного одра царя, и заговорщики действовали практически в открытую. Другой официальный источник — Синодальная книга — изображает заговор 1553 года очень даже тайным, и раскрытым лишь год спустя, когда князь Семен Лобанов-Ростовский, пойманный при попытке убежать в Литву, на допросе с пристрастием рассказал о желании части бояр, к которым он причислил и себя, возвести на престол князя Старицкого. Текст Синодальной книги исследователи склонны считать более достоверным, так как написан он был на несколько лет раньше Царственной книги и избежал последующей корректуры. Это хоть немного, но объясняет очень странные действия Иоанна после выздоровления, когда он не только не наказал никого из изменников, но более того — осыпал их милостями! Сильвестр и Адашев продолжили занимать свои места у трона. Алексей Адашев стал окольничим, его отец, Федор, — боярином. Впрочем, существует ещё версия, что молодой Иоанн ничего не предпринял, ибо был просто напуган таким размахом заговора и таким большим числом задействованных в нем лиц - он просто не знал, как ему поступить. Кол, топор и плаха ещё не стали для него ответом на все подобные сомнения. Существует и ещё одно объяснение такого несвойственного царю Иоанну Грозному милосердия – объяснение трагичное. Но о нем чуть позже.

Кое-какие меры предосторожности против своих потенциальных недругов, хоть пока ещё и очень осторожные, Иоанн все же начал предпринимать. Например, он приказал Владимиру Андреевичу Старицкому постоянно жить в Москве и ограничил число его прислуги и охраны, доведя её до 108 человек.

Старицкий и, правда, был Иоанну крайне опасен, но вовсе не тем, что по старой удельной традиции, по которой престол наследовал брат государя, а не его сын, он имел больше прав на шапку Мономаха, чем его племянник-младенец. Удельный порядок престолонаследия давно отошел в прошлое, вступление на престол Василия III и самого Иоанна IV закрепило иной порядок передачи власти — от отца к сыну. С этим уже никто не мог спорить. Серьезность притязаний Владимира Андреевича на престол основывалась на его крови – на неоспоримой принадлежности к династии Ивана Калиты. Иначе говоря, в марте 1553 года очень и очень многие бояре вдруг снова вспомнили о слухах, ставящих под сомнение законнорожденность Иоанна. И если власть царствующего «вы****ка» от связи князя Оболенского и литвинки Глинской уже была утверждена официально и освящена авторитетом самой Церкви, и с этим ничего нельзя было поделать, то с царевичем Дмитрием всё было совсем иначе - без присяги он не обладал никакими правами на престол. А целовать крест ничтожному щенку, сыну незаконнорожденного царя и какой-то там Анастасии Захарьиной – это было несовместимо с самим понятием о боярской чести! И вот тогда решено было дать бой. Сам князь Старицкий на это никогда бы не отважился, он был, видимо, человеком бесхарактерным и столь решительно действовал лишь по наущению своей матери, княгини Евфросиньи. Все источники указывают на то, что душой заговора была именно она, и все переговоры бояр с Владимиром Андреевичем велись только через нее или через ее родственников. Более чем очевидно, что княгиня Евфросинья остро чувствовала свою правоту как женщина, как мать единственного законного представителя династии Калиты, и именно в этом сильном чувстве, а не в ностальгических воспоминаниях о каких-то там удельных традициях вековой давности черпала она силы и энергию в мартовские дни 1553 года. Ее активная роль в заговоре отражена и в крестоцеловальной записи самого князя Старицкого, которую он сделает чуть позже уже в пользу другого своего племянника: «А по грехом, мать моя княгиня Евфросинья начнет меня на которое лихо наводить, мне матери своей княгини Евфросиньи в том ни в чем не слушать, а сказать мне те речи сыну твоему, который на государстве будет, и матери его в правду без хитрости».

Предположение о том, что подлинной пружиной заговора был вопрос о незаконнорожденности царя Иоанна, хорошо объясняет келейность всего происходившего у царской постели. В суть дела были посвящены только самые близкие и доверенные лица. Вопрос был настолько щепетилен, что любое не к месту сказанное слово, малейший оттенок интонации резал Иоанна по сердцу. Отсюда и такая его глубочайшая уязвленность, возможно, мнимым отступничеством Сильвестра и Адашева, притом, что подлинная их вина была, очевидно, куда скромнее. Сильвестр, вероятно, просто выступил со словом примирения, которое было истолковано как потакание притязаниям Владимира Андреевича Старицкого. Адашевы же могли быть недовольны тем, что их не включили в опекунский совет при царевиче Дмитрии, чем, скорее всего, и объясняется выпад Федора Адашева против Захарьиных. Эти ребята в трудный момент не проявили твердости и повели себя излишне осторожно, не так, как подобает преданным слугам и, уж тем более, верным друзьям. Но вряд ли стоит их за это винить. О том, что судьба царской семьи висела на волоске, свидетельствует то, что Иван вынужден был ободрять даже своих шурьев, которые, казалось бы, должны были стоять за Дмитрия до последнего: «А вы, Захарьины, чего испугались?». Как бы там ни было, но с этого момента царь безоговорочно мог опереться только на одного человека — свою супругу Анастасию.

События 1553 года действительно стали неким рубежом в отношениях Ивана со своим ближайшим окружением. Доверительность сменилась подозрительностью. И, тем не менее, внешне все осталось по-прежнему, пока что. Дальнейшие события возникшую трещину только усугубили.

Ещё во время болезни царь дал обет - по выздоровлении отправиться на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь. В мае он собрался в путь вместе с Анастасией и Дмитрием. Адашев и многие советники пробовали помешать этой поездке, представляя ее делом весьма неблагоразумным: государь, говорили они, еще не вполне поправился, дальняя дорога может быть опасна и для него самого и для младенца Дмитрия, между тем как важные дела, в особенности мятежи в казанской земле, требуют присутствия Иоанна в столице. Поговаривают, что правительство Адашева опасалось встречи царя с видным осифлянином, бывшим Коломенским епископом Вассианом Топорковым, который усилиями Адашева был сведен с епархии и заточен в Песношский монастырь.

Иоанн, как обычно, не стал слушать излишне настойчивых советов и сделал по-своему. Но и в Троице-Сергиевой обители, куда царь заехал, чтобы пообщаться с Максимом Греком, его стали отговаривать от тяжелого и дальнего пути. Возвращенный из ссылки после смерти Василия III Максим вдруг заявил, что во время казанской осады пало много храбрых воинов христианских, вдовы же их, сироты и матери в слезах и скорби пребывают, так не лучше ли пожаловать их, утешить в беде, чем исполнять «неразумное обещание». Иоанн не понял, как именно его богомолье может помешать оказанию помощи родственникам погибших, но в ход пошли откровенные угрозы, да ещё от имени Бога. Через близких к государю людей — духовника отца Андрея, князя Ивана Мстиславского, Адашева и Курбского — Максим Грек велел передать царю: «Если не послушаешь меня, по Боге тебе советующему, забудешь кровь мучеников, убитых погаными за христианство, презришь слезы вдов и сирот и поедешь с упрямством, то знай, что сын твой умрет по дороге».

Даже таким вот странным способом «избранной раде» надавить на царя не удалось - он не испугался страшных пророчеств и отправился дальше. Как и опасались сторонники Адашева, Иоанн посетил Песношский монастырь. Вассиан Топорков пользовался особой милостью Василия III, и Иоанн, по-видимому, решил лично познакомиться с человеком, заслужившим милость его отца. В своих письмах Курбский придавал огромное значение этой беседе, усматривая в ней начало роковой перемены в характере Иоанна. Если верить ему, царь вроде как хотел спросить у  старца совета, как ему лучше править государством и в ответ услышал: «Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе советника, который был бы умнее тебя: если так станешь поступать, то будешь тверд на царстве, и все будет в твоих руках». Было ли всё так на самом деле, теперь уже никто не узнает, но принято считать, что Вассиан Топорков, и правда, являлся ярым сторонником учения о страхе как об основе государственного порядка. Впрочем, и в этом случае Иоанн IV, как преданный сын своего отца и верный внук своего великого деда, услышал лишь то, что хотел и готов был услышать. 

Однако подлинное и крайне трагичное значение поездки молодого царя на богомолье в 1553 году заключалось вовсе не во встрече с Вассианом. Неожиданно случилось страшное несчастье. Царская семья путешествовала на речных стругах. Во время одной остановки на реке Шексне сходни не выдержали тяжести нескольких человек, помогавших няне царевича Дмитрия спуститься со струга на берег с младенцем на руках. Они рухнули, и ребенок упал в воду. Когда младенца извлекли из реки, он был уже мертв.

Смерть сына, случившаяся после предсказания Максима Грека, должна была поразить Иоанна до глубины души. Он вообще был чрезвычайно впечатлительной и при этом очень религиозной натурой. Легко представить, какое действие произвело на него это несчастье. Господь видимым образом наказывал его за непослушание и подтверждал правоту адашевской стороны. Если после выздоровления Иоанн, быть может, и подумывал об удалении от себя всех тех, кто, как показалось ему, предал его в дни болезни, то теперь эти мысли были им оставлены. В свои 23 года он ещё был по-юношески эмоционален и потому долго и крайне мучительно переживал свою мнимую вину. Смерть Дмитрия избавила «избранную раду» от ответа за ее предательское поведение у постели больного царя и обеспечила ей еще несколько лет политического бытия. Однако перемены были неизбежны — царь взрослел, и гроздья гнева медленно зрели в его душе.