Премия

    Приняв восьмого за день пациента, Андрей Григорьев решил устроить небольшой перерыв в работе. Он повесил на дверь табличку, на которой было написано внушительно: "Тихо! Идет занятие. Просьба не стучать и не входить".Для верности запер дверь на ключ. Согрел воду в электрическом чайнике и заварил себе крепкий зеленый чай.Достал из шкафа припасенное пирожное. Андрей любил сладкое, и это уже начинало сказываться на его внешнем облике. Облик постепенно приобретал мягкую округлость линий. Вырабатывалась упругая защитная прослойка, предохранявшая молодого доктора от болезненных столкновений с реальностью.
    Андрей был мягким, беззлобным человеком. И речь его была такой же добродушной, как внешность; не дай бог ранить пациента неосторожным словом   или ляпнуть что-нибудь  такое, что повредит его врачебному авторитету.Умолчания накапливались и порой начинали давить не горло изнутри. В глубине души Григорьев жалел себя и старался порадовать, чем мог. А что он, собственно, мог для себя сделать? Горячительных напитков Андрей избегал (его отец был пьяницей). Физкультура казалась ему чуждой человеческой природе. Против курения возражала жена. На прочие удовольствия не хватало времени и денег. Все деньги, какие зарабатывал Андрей, уходили на  содержание его небольшой семьи, состоявшей из жены, дочки и мамы.Так что ему оставались только пирожные... и еще стихи. Когда молчать становилось невмоготу, Андрей уходил вечерами из своей квартиры-малосемейки, возбуждая этим у жены ревнивое любопытство, и бродил по синим вечерним улицам, что-то невнятно бормоча себе под нос. Возвращался освеженный, сияющий. Ревность жены, встревоженной его довольным видом, усиливалась,но Григорьев старался не обращать на нее внимание. Доставал записную книжку в кожаном переплете и покрывал ее странички рядами округлых, аккуратных букв. Андрею недавно исполнилось тридцать два года. Мечта о мировой славе, томившая его в юности, успела к этому возрасту полностью развеяться, а привычка к стихоплетству осталась.Андрей тщательно укрывал записную книжку от нескромных посторонних взоров - боялся осмеяния. Но привычкой своей дорожил. Преодолевая природную застенчивость, три-четыре раза посылал стихи в серьезные литературные журналы - ответом ему было молчание. Так он окончательно махнул рукой на попытки выдвинуться среди стихотворцев.
    Пирожное называлось "Наполеон" и сильно крошилось. Несколько крошек уже белело в темной молодой бороде, отпущенной Григорьевым для солидности. Этой же цели служили очки в прямоугольной оправе с чуть затемненными стеклами. Он не вправе обманывать ожидания своих больных, идущих к нему в надежде обрести поддержку и утешение, особенно если он имеет своей специальностью врачевание душ. Такой специалист должен быть солиден вдвойне, чтобы при одном взгляде на него пациент испытал успокоение и желание жить дальше. Андрей старался соответствовать выработанным в юности представлениям о профессии. Работу Григорьев еще не успел разлюбить, хотя душевных сил  с каждым годом оставалось все меньше, и он с тревогой ловил себя на том, что после встречи Нового года начинает думать о летнем отпуске. Однако помыслить об измене врачебному долгу он не мог. Слишком много времени и надежд  было потрачено за годы учебы , и слишком большая ответственность лежала на его плечах. Во время прохождения интернатуры Андрей работал в психиатрической больнице. Тогда по молодости лет  ему случалось не спать ночами, думать об особенностях того или иного случая.В последнее время бессонница беспокоила гораздо реже, но к каждому пациенту Андрей подходил по-прежнему весьма серьезно, поэтому пациенты стремились попасть к нему на прием, и молодому врачу приходилось принимать по десять, а то и пятнадцать человек в день. Отказывать в приеме он так и не научился.Самое большее, что мог себе позволить, - такой вот перерыв. За окном уже смеркалось. Вряд ли кто-нибудь пойдет в поликлинику в восьмом часу вечера.Остается только допить чай и идти домой.
   Тщательно собрав и съев все крошки от "Наполеона", он осторожно приоткрыл дверь.Действительно, в коридоре никого не было. И вдруг Андрей увидел на полу прямо перед собой белый конверт. Должно быть, конверт упал, когда дверь открылась. Осторожно поднял его с пола. Конверт был аккуратно заклеен и подписан кратко:"Андрею Борисовичу Григорьеву" неровным вихляющимся почерком. Должно быть, этот конверт содержал в себе симпатично-банальное послание от дамы климактерического возраста. Такие дамы составляли ядро григорьевской клиентуры. "Спасибо, милый доктор!ВЫ облегчили страдания моей измученной души." Ну, и так далее. Без особого интереса Григорьев вскрыл конверт и извлек желтого цвета бланк с непонятным логотипом вверху: то ли ежик колючий, то ли восходящее солнце с лучами. А ниже шел такой текст: "Уважаемый Андрей Борисович! 13 октября с.г. в 18 часов имеем честь пригласить Вас в областную юношескую библиотеку для вручения Вам литературной премии "Солнечный круг" за 2002 год. Оргкомитет. " Андрей с недоумением повертел листок в руках, сунул его в карман, оделся и вышел из поликлиники, насвистывая:
                Солнечный круг, небо вокруг,
                это рисунок мальчишки...
     Интересно, что это за круг такой? Может, новая религиозная секта, вербующая себе сторонников? Или розыгрыш коллег, пронюхавших про его несовременное увлечение? Но откуда они узнали об этом? Правда, года полтора назад подборку своих стихов он опубликовал в одном местном сборнике, только кто читает эти сборники, кроме самих авторов? А вдруг - правда? И воображение с готовностью рисовало академиков от филологии и больших писателей, вручающих скромно-счастливому Григорьеву некую статуэтку - того самого ежа с лучами - под фотовспышки журналистов и аплодисменты собравшихся в высоком зале с белыми колоннами. Вспомнив, что вручение премии назначено в юношеской библиотеке, Андрей отрезвел и немного устыдился своих мечтаний, однако душа все волновалась, все ждала чуда.
     Придя домой, он обнаружил свое семейство в сборе. Все женщины григорьевской семьи были очень деятельными, и деятельность эта, бурлящая на тридцати квадратных метрах, порой несколько утомляла Андрея. Мама дожаривала котлеты, одновременно занимаясь дыхательной гимнастикой . Жена Нина болтала с подругой по телефону, пытаясь при этом сделать себе маникюр. Дочь Саша отвлекалась от приготовления уроков,чтобы повоспитывать кошку. И даже кошке не сиделось на месте.Андрей хотел было поделиться с ними известием о литературной премии, но передумал; уж слишком женщины были  поглощены своими занятиями. И вообще неизвестно, как они отнесутся  к премии, если писание стихов считают разновидностью тихого помешательства. Скорее всего, скажут : "Лучше бы ты, Григорьев..." И каждая предложит свой вариант, от поэзии далекий. Безопаснее промолчать. И он промолчал. Зато выступила Саша:
    - Папа, я басню сочинила.
    - В самом деле?
   А Саша,встав в позу драматической актрисы, уже с увлечением декламировала:
    - Рос пестрый мухомор среди лесной полянки.
      Бросался всем в глаза его нарядный вид.
      "Как я красив! Красивей нет поганки!
       Как я красив, красив и ядовит".
       А белый гриб в тени под елочкой молчал,
       и потому его никто не замечал.
   В настойчивых повторах"как я красив" звучало явное самолюбование.
    - Ну как, пап? Правда, здорово?
    - Здорово.
    И Андрей отправился мыть руки. Из зеркала на него смотрело усталое и достойное лицо будущего нобелевского лауреата. Почему бы и нет? Лиха беда начало...Нашего брата много среди литераторов, думал Андрей. Чехов. Вересаев. Булгаков. Современных несколько.Все они были врачами. Профессия врача - сущий клад для начинающего писателя. Яркие характеры. Увлекательные судьбы. Ему вдруг мучительно захотелось описывать эти судьбы не в истории болезни, а на белых листах, в тиши уютного писательского кабинета с тускло-золотым корешками книг и бюстиками предшественников-литераторов. Тут он вспомнил, что являет собой его квартира, представил себе реакцию семейства на постоянные денежные затруднения и невнятный социальный статус писателя - и понял, что уйти из врачебной профессии ему просто некуда. Да и незачем.
    Вечером он долго ворочался в постели. "Как я красив, - крутилось в голове, - красивей нет поганки..." Мухомор. Мухоморов.Андрей вспомнил этого Мухоморова, своего бывшего пациента. Он как врач понимал, что слово "бывший" в данном случае весьма условно,что в любой день Мухоморов вновь может явиться к нему на прием. И боялся и не хотел этого. Мухоморов был дворником и считал себя поэтом. Или он был поэтом и временно работал дворником. Все зависит от точки зрения. Как бы то ни было по утрам сей достойный муж исправно махал метлой неподалеку от центральной площади города, а свободное от чистки улиц время посвящал писанию стихов. Андрей даже видел в книжном магазине два томика мухоморовской лирики в ядовито-оранжевых обложках. Один назывался "Мусор". а другой - "Чистота". К Андрею Мухоморов обратился не по причине душевных тягот (этот здоровый детина всегда был весел и бодр, энергии в нем было столько, что мог, кажется, весь город подмести своей метлой), а потому, что хотел получить направление в психоневрологический диспансер. Там Мухоморов считался инвалидом. Справка давала ему возможность пресекать упреки жены, требовавшей заработка и выполнения прочих супружеских обязанностей, и одновременно получать небольшое пособие по инвалидности. Обо всем этом Мухоморов чистосердечно поведал Андрею, рассчитывая на его сочувствие и соучастие. Направление Андрей, конечно, выдал - что ему, жалко, что ли? - но от дальнейшего участия в судьбе поэта уклонился, считая его ловким иждивенцем. Почему так странно устроена жизнь? - размышлял Григорьев, лежа в постели рядом с тихо посапывающей женой. Одни пашут на благо общества с утра до вечера, а другие... Впрочем, дворник обществу тоже необходим. Андрей слишком устал, чтобы думать дальше. Он уже спал, уткнувшись в подушку лицом. Ему снился Мухоморов, победоносно летящий над чистым городом верхом на метле.
   Через два дня Григорьев, прилично одетый, при галстуке, источая легкий аромат одеколона и смутно-приятные иллюзии, отправился в юношескую библиотеку к назначенному на желтом бланке времени. Сначала показалось, что никто его там не ждет. Библиотека была почти пуста. Пожилая сотрудница вязала свитер, сосредоточенно считая петли. Юноша в очках рассеянно бродил по читальному залу, как по лесу. Две пышущие здоровым румянцем девушки прилежно конспектировали толстую книгу.Андрей в недоумении огляделся по сторонам. Нет, решительно никто его здесь не ждал.Он прислушался. Справа, за закрытой дверью,послышались тихие голоса. Григорьев приоткрыл дверь. Голоса зазвучали громче, женские и мужские. Он пересек пустое просторное помещение, открыл еще одну дверь и очутился в ярко освещенной комнате, вдоль  стены которой тянулся длинный стол, покрытый белой клеенкой и уставленный чайными чашками и тарелками с колбасой, солеными огурцами, хлебом и печеньем. За столом сидели люди довольно подозрительного вида. Отдельные  лица  показались Андрею смутно знакомыми. Женщины в большинстве своем были ярко одеты и сильно накрашены , некоторые курили, стряхивая пепел в чайное блюдечко. Лица мужчин светились тем неподдельным оживление, какое охватывает пьющего человека в предвкушении застолья в хорошей компании. Один даже руки потирал от приятного нетерпения. Появление Андрея не осталось незамеченным.
    - Андрей Борисович, милости просим, - обратилась к нему симпатичная  дама лет сорока с голодными зелеными глазами, - присаживайтесь, пожалуйста, покушайте с нами."Чашку Андрею Борисовичу!" - прокатилось по столу, и подходящая посудинка нашлась.Откуда-то явилась бутылка водки. Огненная жидкость заструилась в подставленные чашки (вот, оказывается, для чего они предназначены). Гостю тоже налили весьма щедрой рукой.
    Охваченный внезапной слабостью, Григорьев опустился на табуретку. Он понял, что собравшиеся в комнате люди ждали именно его.
    -_Андрей Борисович, штрафную за опоздание, - приветливо улыбнувшись, сказала зеленоглазая. "Штрафную! Штрафную!" - подхватило сразу несколько голосов.
   -Ваше здоровье, - неожиданно севшим голосом  откликнулся Андрей. И сделал робкий глоток.Огненная жидкость обожгла небо, волной разлилась по телу и зашумела в голове.Григорьев всегда боялся водки, помня о своей  отягощенной наследственности, да и компания подобралась какая-то странная,однако отступать было некуда.К счастью, все собравшиеся были поглощены собственными ощущениями, и никто не приставал к Андрею, не принуждал пить до дна. Дрожащей рукой он поставил незаметно чашку на стол. "Вот придет Петр Кузьмич... Вот Петюня нас рассудит," - шелестело над столом.
   - А кто такой этот Петр Кузьмич? - осмелев то ли от водки, то ли от дружелюбного отношения застольцев, обратился Андрей к своему соседу - лысоватому, часто мигающему гражданину, похожему на бухгалтера.
   - Как это - кто такой? - с неожиданной обидой в голосе откликнулся "бухгалтер". - Петр Кузьмич - это, это, брат, челове-е-ек. Это такой, брат, человек... Эх! - не в силах подобрать слов, он махнул рукой и прослезился.И принялся закусывать. Но Андрей не унимался.
   - Простите меня, а вы все...Вы - кто такие?
    Этот простой вопрос, казалось, поставил общество в тупик.Каждый задумался над тем, как бы поточнее ответить Григорьеву. Блондинка с длинными ногтями нервно рассмеялась.Худосочный юноша от удивления чуть не уронил кружок колбасы.Положение спасла зеленоглазая.
   - Мы - оргкомитет, - и она успокоительно погладила Андрея по плечу. Словно пугливого ребенка.
     "Так вот что это за общество, раздающее литературные премии, - молнией пронеслось в григорьевской голове. - Солнечный круг, небо вокруг.Размечтался, идиот.Академики, журналисты...Всего-то горстка провинциальных чудиков,любителей поэзии и алкоголя".И тут же устыдился своих мыслей.А ам-то он кто? Такой же провинциальный чудик, для здравомыслящих людей не совсем понятный. И вообще - кому оно нужно, это хваленое здравомыслие? Эти люди, похоже, вполне довольны своей жизнью с ее незамысловатыми радостями. Закусывают, общаются...Во всяком случае, они намного свободнее и счастливее, чем Григорьев. Только кто же этот таинственный Петр Кузьмич? Не иначе, отец-основатель фонда.Что ж, подождем.
   Долго ждать не пришлось."Петюня! Петруша! " - зашумели радостные голоса, и Григорьев чуть не подавился печеньем. Он не верил своим глазам. В комнату вальяжно, не торопясь, снисходительно кивая собравшимся, -мол, понимаю вашу радость, но зачем же стулья ломать, - вошел этот самый Петюня, в котором Андрей с изумлением узнал своего бывшего пациента Мухоморова. Не узнать его было невозможно. Длинная, нескладная фигура. Седеющие волосы, обстриженные "под горшок". Галстук в розовый горошек. Массивные старомодные ботинки. Лицо у Мухоморова было величественное.С ловкостью фокусника он извлек из потрепанного рюкзака дополнительные припасы: банку соленых помидоров, копченую колбасу, торт в картонной коробке и бутылку водки, выложил на стол (Андрей внезапно понял, что и все остальное угощение - от  мухоморовских щедрот ) и , обращаясь к Григорьеву, сказал с нескрываемой иронией:
   - Вот мы и встретились, Андрей Борисыч.
  Затем, сразу став серьезным, пояснил:
    - Стихи ваши мне нравятся. Подаете определенные надежды. Захотелось вас поощрить. Я тут пару лет назад учредил Премию имени Мухоморова в области литературы. А что? Законом не воспрещается. Нобелевская премия есть. Гонкуровская тоже существует. Дай, думаю, Мухоморовская премия появится.И начал деньги копить. Размер-то пока невелик - пятьсот рублей. Я же простой дворник, ну, вы-то знаете. Но ведь не деньги главное, верно? Главное - почин.Если б каждый мэр в своем городе такую премию учредил, писателям-то полегче бы жилось. Я им пример решил показать. Вы - третий лауреат.
    - А где же деньги, Петюня? - спросил кто-то с дальнего конца стола. - Ты их лауреату-то отдай.Он нам тоже стол собрать должен.
   - Денег пока нет, - смущенно пояснил Мухоморов. - Кончились. Думаю, к концу месяца наберу. Тогда и зайду к тебе, Григорьев, - он неожиданно перешел на "ты".
    Андрей был настолько потрясен развязкой события,что ничего не возразил. Голова кружилась. Он чувствовал себя помещенным в огромный аквариум. Лица соседей по столу то придвигались совсем близко, говорили что-то беззвучно шевеля губами, то уходили в туман. Лысина "бухгалтера", улыбка зеленоглазой, топорная физиономия Петюни, сверкающие очки худосочного юноши - все это мелькало перед газами, сливаясь в какой-то дьявольский хоровод.
   -Давайте читать стихи, - с мрачным энтузиазмом провозгласил невысокий мужчина, до самых глаз заросший густой черной бородой.
   Тут Григорьев опомнился. Растерянно кланяясь, прижимая руку к сердцу и невнятно благодаря за теплый прием, он пятился к выходу. Его не хотели отпускать. Уговаривали( "душечка, Андрей Борисович"), удерживали сзади за пиджак и даже пытались спрятать его портфель. Но Григорьев вырвался из цепких объятий и помчался по пустынным городским улицам, жадно вдыхая холодный вечерний воздух.
      Стихов он с тех пор больше не пишет. Иногда публикует в солидных журналах научные статьи, взяв в соавторы какого-нибудь профессора в качестве тарана. Все григорьевское семейство очень радо этой перемене. Вот только количество съедаемых пирожных увеличилось раза в полтора. Но об этом никто не знает, кроме самого Григорьева.
   Петр Кузьмич Мухоморов слово свое сдержал. В конце месяца пришел к Григорьеву на работу и, порывшись в карманах  порыжелых от времени брюк, достал пять мятых сотенных бумажек и торжественно припечатал их к столу крепкой пятерней. Андрей застыл в мучительном раздумье: брать или не брать? Не взять - чего доброго, обидишь неуравновешенного мецената. Взять - окончательно подтвердить свой статус лауреата Мухоморовской премии. Григорьев окинул растерянным взглядом свой голый, бедный кабинет.И тут его озарило. "Не для себя беру, - мысленно обратился он к незримым критикам и оппонентам. - Не для себя. Цветочки комнатные куплю. Традесканцию, всякий там ...аспарагус. Пусть больные порадуются. Если каждый - вот так, понемногу... и всем получше будет".
    И он, облегченно вздохнув, принял дар.