Зверь, которого мы кормим сами

Бывает такое состояние, когда смех уже не смешит, а слёзы не облегчают. Когда внутри — ни войны, ни мира, а какой-то короткий щелчок, после которого сердце ухает в пятки, дыхание спирает, и кажется: сейчас — всё. И если раньше о панических атаках знали разве что герои Достоевского да особенно «тонко организованные» барышни, то сегодня этот ужас постучался в двери самых прагматичных людей. Инженеры, директора, многодетные матери, студенты, школьники, семинаристы — никто не застрахован.

Попробую объяснить просто. Помните, как в детстве, когда за спиной неожиданно хлопали дверью, всё внутри обрывалось на секунду? Тело наливалось холодом, руки становились ватными. Это природа дала нам механизм «бей или беги» — выброс адреналина в ответ на реальную угрозу. Волна прошла — и ты снова дома, в безопасности.

При панической атаке тот же самый механизм включается... впустую. Но не на секунду — на пятнадцать минут, иногда дольше. И повторяется залпами. Волна накатывает снова и снова, хотя никакого хищника, никакого обвала, никакой реальной опасности рядом нет. Человек начинает бояться своей собственной тени: «А вдруг сердце не выдержит? А вдруг я задохнусь? А вдруг это инсульт, и я упаду прямо здесь, в метро?» Врачи проверяют — сердце здорово, лёгкие в порядке, сосуды как у космонавта. А страх остаётся.

Мозгу всё равно, реальна угроза или вымышлена. Он — идеальный исполнитель. Так уж он устроен Творцом: безотказная система оповещения, только вот сигнализацию научились взламывать свои же мысли.

В старых учебниках по психиатрии приводят жуткий эксперимент. Пациенту, внушив, что сейчас к его руке прикоснутся раскалённой монетой, имитировали прикосновение монетой обычной, комнатной температуры. И что вы думаете? На руке возникал самый настоящий волдырь — ожог первой степени. Сила самовнушения такова, что тело подчиняется вымыслу, как реальности.

То же и с паникой. Человек долгое время живёт в состоянии неразрешённого конфликта, хронического напряжения, невыносимой душевной боли. Он не может изменить обстоятельства — брак, в котором нет любви, финансовую яму, больного ребёнка, необходимость жить с тем, кто его разрушает. И мозг, как верный раб, получает приказ: «Опасно! Неблагополучно! Спасайся!» Только вот бежать некуда. И тогда он выдаёт паническую атаку как сигнал SOS.

Но самое страшное наступает потом. После первого приступа внутри поселяется зверёк по имени «А вдруг повторится?». Человек начинает контролировать каждое своё ощущение: как бьётся пульс, глубоко ли дыхание, не кружится ли голова. Этот контроль сам по себе провоцирует новый выброс адреналина. Круг замыкается. Страх страха — вот что такое паническое расстройство в чистом виде.

И тут есть парадокс, который знают и светские психологи, и православные духовники: чем больше пытаешься удержать, тем сильнее ускользает. Контролировать дыхание — значит его сбить. Проверять пульс — значит его участить. Хотеть «не бояться» — значит уже бояться.

Святитель Феофан Затворник писал, что страсти подобны змее: «...сердце уподобляется норе, полной змей. Змеи эти – страсти. Когда показывается что страстное из сердца – это то же, что змея голову высовывает из норы. Бей ее по голове именем Господа, и она спрячется. Другая покажется – бей и ее. И всякую бей... Если завалить нору, или не давать пищи змеям, они перемрут. Так и страсти замрут, если не давать им пищи сочувствием к их внушениям, а, напротив, с гневом отвергать их, как только появятся». С паникой, как ни странно, то же самое.
И здесь мы подходим к самому парадоксальному и, откровенно говоря, пугающему открытию. Многие из тех, кто прошёл через приступы панического страха и, с Божьей помощью, вышел из них, признавались в страшной вещи: паническая атака была им... выгодна.

Боже, как кощунственно это звучит? Но давайте без фарисейства, давайте честно.
Представьте себе женщину, которая развелась с мужем-алкоголиком. Сил больше не было, побои, унижения, дети в страхе. Но разменять однушку — нечем. И они вынуждены жить под одной крышей. Нервы на пределе, конфликты каждый день, она боится за себя и за детей. И вдруг начинаются приступы паники. Скорая, таблетки, постельный режим. И о чудо — муж на время забывает про скандалы. Он подаёт воду, вызывает врача, даже руку держит. А главное — у женщины появляется законная причина не вступать в конфликт, не решать неразрешимое. Её проблема ПА перекрывает все остальные проблемы. И она, сама того не желая, начинает... цепляться за свои приступы. Потому что без них — пустота и ужас.

Или другой случай. Брак давно мёртв. Муж и жена — соседи по комнате. Он в телефоне, она в планшете. Но вот у неё случается паническая атака — и он вдруг становится внимательным, участливым, даже нежным. Держит за руку, говорит что-то тёплое. Она наконец-то чувствует себя нужной — пусть через боль. И бессознательно начинает культивировать свою панику. Не злонамеренно, нет. Просто это единственная форма близости, которая осталась.

А мужчина? Крупный бизнесмен, кредиты, подчинённые, ответственность за десятки семей. Он не умеет сдаваться, «слабость» не для него. Но внутри — страх не справиться, разориться, потерять лицо. И вдруг — приступ сердцебиения, страх смерти. Кардиологи пожимают плечами: сердце здорово. А суть в чём? Приступы паники дают ему законный «выходной» от бремени ответственности. Можно лежать, вызывать скорую, говорить: «Я болен, я не могу». Это не симуляция, это реальность, но реальность, которая родилась из глубинного, часто безотчётного желания остановиться, спрятаться.

И тогда паника становится не врагом, а... подружкой. Страшной, изматывающей, но спасительной, как костыль для того, кто боится ходить без опоры.
С точки зрения православной психологии (которая не отделена от аскетики и опирается на святых отцов), паническая атака — это не беснование (хотя иногда лукавый и пользуется нашей слабостью), но и не просто «биохимия». Это — крик души, которую загнали в угол. Это симптом неправильного устроения внутренней жизни.

В чём корень? В недоверии Богу. В гордыне контроля. В желании всё держать в своих руках — своё здоровье, свою репутацию, свою безопасность. А когда человек понимает, что он не контролирует даже собственное сердцебиение, его охватывает ужас. Потому что он строил дом на песке.

Святые учили: есть два вида страха. Первый — страх Божий, который есть начало премудрости. Он очищает и ведёт к покаянию. Второй — «страх рабский», боязнь страданий, смерти, людей, обстоятельств. Вот этот второй — он-то и есть питательная среда для паники. И лечится он не таблетками (они лишь снимают остроту), а долгой и трудной работой по вручению себя Богу.

Преподобный Никодим Святогорец пересказывал древних отцов: «Если ты боишься, значит, ты не вполне веришь Промыслу. Боящийся подобен человеку, который тонет и хватается за соломинку». Отпустить контроль, сказать: «Господи, будь что будет. Ты знаешь лучше. Даже если я упаду и умру прямо сейчас — Ты призовёшь меня к Себе» — это и есть начало исцеления.

Нужно перестать бороться с панической атакой. Не пытайся её задавить, не строй дыхание по схемам, не считай пульс. Как только ты начинаешь враждовать с ней — она растёт. Но как только говоришь: «Приди, страх. Я не боюсь тебя бояться. Делай что хочешь, я остаюсь здесь и сейчас» — она начинает таять.
Это похоже на то, как мы учимся молитве. Если вы говорите: «Сейчас я буду молиться идеально, без помыслов» — вы впадаете в прелесть. А если: «Господи, вот стою, какой есть. Мысли скачут, язык заплетается. Но я не уйду» — молитва начинается.

Так и с паникой. Главное оружие — не транквилизаторы, а смирение. Смирение перед тем, что ты не всесилен, что тело твоё — не робот, что есть вещи выше твоего контроля. И парадокс: когда ты перестаёшь держаться за свою «сохранность», именно тогда она тебе и даруется.

Панические атаки лечатся. И далеко не всегда нужны антидепрессанты (хотя иногда без них не обойтись). Но главное лекарство — это перестать жить в мире иллюзии, что ты всё можешь проконтролировать. Это — исповедь тех страхов, которые ты носишь в себе годами. Это — доверие к Богу, к близкому человеку, к тому, кто может принять тебя слабым.

И знаете что? Иногда, когда человек выздоравливает, он теряет ту самую «подружку» — панику, которая позволяла ему чувствовать себя живым, нужным, защищённым. И это страшно. Просто, потому что привыкаешь к своей болезни — она становится домом. Тогда начинается настоящая работа. Работа без костылей. Но именно в этой работе и рождается настоящая свобода.
Страх теряет силу, когда вы называете его по имени и отдаёте Богу, Который сказал: «Не бойся, только веруй» (Мк. 5:36).