Московские салоны и коллекционеры 80-х

Как-то мне попалась фотография: Ника Щербакова стоит рядом с Анатолием Брусиловским и ещё одним импозантным господином. Позже я узнала, что это Александр Горянин — писатель, историк, переводчик. Снимок был размещён в опубликованной им на «Радио Свобода» статье от 18 апреля 2021 года. Название статьи показалось мне весьма оригинальным — «В ожидании Го», с подзаголовком «Последнее советское десятилетие».

Конечно, сразу вспоминалась пьеса Самюэль Беккет «В ожидании Годо», герои которой ждут некого Годо — он должен прийти, но так и не приходит. И в этом ожидании заключена надежда: вдруг он всё-таки придёт и что-то изменится. Именно это чувство ожидания и надежды охватило многих в восьмидесятые годы. Всё совпало с последним в истории СССР съездом партии: в воздухе витало предчувствие, что прежняя жизнь подходит к концу.

Даже мой приятель — бельгийский журналист — однажды сказал мне:

— Что-то у вас обязательно изменится.

И даже взял с меня слово, что, если откроют границы, я прежде всего приеду к нему. До той поры все мы были невыездными. И действительно, как только разрешили свободный выезд, я с огромным чемоданом и ста долларами в кошельке села в поезд Москва — Брюссель и отправилась в гости к журналисту газеты La Libre Belgique. В итоге осталась в Бельгии навсегда. До сих пор мысленно благословляю тот день.

Но вернусь к Нике Щербаковой и к тем далёким восьмидесятым.

Впервые я попала в её дом в 1980 году благодаря одному моему другу-писателю. Совершенно неожиданно он начал писать картины. Меня это не удивило — ведь он прекрасно знал современную живопись. Для своего нового увлечения он снял отдельную однокомнатную квартиру — она располагалась на противоположной стороне Красноармейской улицы, чуть наискосок от кооперативного дома Союза писателей, где он жил с семьёй.

Его жена, с которой я дружила, работала тогда экскурсоводом в музее Николая Островского. Именно она нашла помещение, где устроила небольшую выставку картин мужа. Для друзей сама провела экскурсию и с серьёзным видом объясняла, что манера художника восходит к традициям экспрессионизма: крупные мазки, отсутствие сюжета, вся выразительность — в самой фактуре письма. Он и мне подарил картину, написанную густыми солнечно-жёлтыми мазками.

Однажды она попросила меня рассказывать о его работах по-французски в одном московском салоне, куда приходили иностранцы. Я охотно согласилась и в один прекрасный день переступила порог дома Ники Щербаковой. Это был салон, где живопись продавалась за валюту. Мастерские художников тех времён были не только местом работы, но и своеобразным пространством для «нужных людей» — дипломатов, коллекционеров, артистов, иностранцев.

Анатолий Брусиловский также принадлежал к этому кругу. В одном и том же доме у него находились и мастерская, и квартира. В квартиру он почти никого не приглашал — личное пространство оставалось закрытым. Зато мастерская была одновременно и салоном, и витриной. Коллекции часто держали отдельно, не на виду, особенно если речь шла о дорогих работах или вещах, интересовавших иностранцев. Ведь любой контакт с дипломатами автоматически означал внимание органов.

Помню его знаменитые «Знаки зодиака», развешанные для продажи. Он любил яркую символику, мифологические образы, декоративность. Иностранцы охотно покупали эти работы, особенно дипломаты. Всё это происходило в те же восьмидесятые — странное время, когда искусство существовало почти подпольно, но интерес к нему был огромный.

С самим Брусиловским я познакомилась благодаря его жене Гале. Она училась на курсах иностранных языков, где я преподавала французский. Помню, как однажды увидела там настоящие «три грации»: Нину Кане — манекенщицу, вышедшую замуж за француза, работавшего над проектом гостиницы «Космос»; Галю — жену Анатолия Брусиловского; и красавицу Сарму — рижанку, работавшую, как и Нина Кане, в Общесоюзном доме моды на Кузнецком Мосту.

Именно в этом Доме моды создавались модели для массового производства. Там же устраивали показы — и на Кузнецком Мосту, и в ГУМе, где на втором этаже находился демонстрационный зал с подиумом. Я не раз бывала на этих показах.

Сарма была совершенно особенной женщиной. Её муж Володя окончил ту же французскую школу, что и я, и учился вместе с Димой Добродеевым. Сарма была старше мужа лет на пятнадцать, но отличалась редким для советской среды европейским шиком. Она носила прозрачные шарфы, умела красиво сервировать стол, как это делали в Европе. Молодой муж смотрел на неё с восхищением.

Уже намного позже я узнала, что после распада СССР ей удалось вернуть в Латвии семейную собственность. Кажется, у неё были немецкие корни. Наверное, поэтому в ней ощущалась какая-то европейская стать — как и в её близкой подруге Сильвии Лимане. Обе они казались людьми из другого мира.

Квартира Ники Щербаковой на Садовой была настоящим островком иной жизни. Там собирались дипломаты, иностранные журналисты, бизнесмены, художники. У Ники можно было без цензуры увидеть и купить работы лучших нонконформистов. Именно она стала связующим звеном между художниками и западными коллекционерами.

Судя по тому, что написано о ней сегодня, именно благодаря Нике работы Зверева, Яковлева, Немухина разошлись по частным коллекциям по всему миру и тем самым были спасены — и от возможного изъятия, и от музейных подвалов с неподходящими условиями хранения.

Вкус к искусству, по-видимому, был привит ей с детства: её мать была скульптором. Именно она получила квартиру на Садовой — не как жильё, а как мастерскую. Там было две большие комнаты и длинный-длинный коридор, словно специально созданный для картинной галереи. Высокие потолки позволяли развесить десятки полотен.

Ника обладала настоящим европейским шармом, знала иностранные языки и сумела создать в своём доме атмосферу свободы — пусть даже иллюзорной, которой в стране на самом деле не существовало.

Позже, уже в девяностые и начале двухтысячных, многие посетители её салона эмигрировали. О самой Нике стали говорить как о легенде ушедшей эпохи. Квартира на Садовой давно сменила владельцев, а Ника почти перестала появляться на публике ещё с конца девяностых.

Коллекционеры тех лет играли огромную роль. Благодаря им сохранялся целый пласт неофициальной культуры. Одни, как Георгий Костаки, собирали авангард почти открыто. Другие действовали осторожнее — через квартирные выставки, знакомства с дипломатами, полузакрытые показы.

Помню и ещё одного московского коллекционера — Зубка. Владение ценными картинами тогда легко могло вызвать подозрения у властей, особенно если работы продавались иностранцам. Я знала, что мой бывший свёкор, известный московский адвокат, защищал его. Никто из семьи теперь этого уже не помнит… Не могла же я всё это придумать! Ведь с самим Зубком я познакомилась ещё в 1980 году у одной подруги. И однажды он сделал мне доброе дело — посоветовал замечательного врача-гомеопата Лилию Викторовну Володину.

По словам писателя Николай Павлович Воронов, Лилия Викторовна была настоящей «целительницей» и спасла внука Александра Алексеевича Флёрова. Именно Лилия Викторовна во многом определила мою жизнь: благодаря ей я живу так долго — даже пережила её по возрасту.

Но какая здесь связь с Зубком? Муж Лилии Викторовны был художником. Она жила на Беговой, в доме № 7 — этот адрес я прекрасно запомнила. Это был Дом художников, на цокольном этаже которого располагался выставочный зал Московского отделения Союза художников.

Что касается атмосферы тех лет, то многие коллекционеры, антиквары, люди искусства — особенно связанные с иностранцами, — жили буквально «под колпаком». Любой интерес к западному искусству, каталогам, валюте вызывал внимание органов. Существовала печально известная 88-я статья УК РСФСР — о валютных операциях. За подобные вещи могли посадить надолго, с конфискацией имущества.

Знала я и ещё одного московского коллекционера — Якова Рубинштейна. Его квартира казалась музеем: картины висели от пола до потолка. Туда приходили дипломаты, переводчики, искусствоведы. Всё существовало в странной двойственности: официально такого искусства будто бы не существовало, но именно вокруг него кипела настоящая культурная жизнь.

«Это было время ожидания свободы».

Я и сама однажды оказалась в его квартире: меня попросили давать уроки французского его последней жене Татьяне. Тогда я преподавала на курсах Мосгороно в Спасо-Песковском переулке на Арбате, а Таня жила неподалёку — в Лёвшинском переулке. Я сразу поняла, почему она решила изучать ещё один иностранный язык: к ним в дом приходили сотрудники французского посольства в Москве.

Помню, как после уроков мы рассматривали французские журналы с фотографиями известных актрис. Именно тогда я впервые увидела фотографию Роми Шнайдер из фильма Банкирша.

Заканчивая этот экспромт, могу сказать, что самым странным в ту эпоху было то, что коллекционеры боялись не столько воров, сколько государства — милиции и КГБ. Были слежки, допросы, облавы.

Теперь всё это ушло. Квартиры сменили владельцев, коллекции разошлись по музеям и частным собраниям, многие участники той далёкой, почти забытой жизни эмигрировали или умерли. Но именно круг Ники Щербаковой сохранил дыхание времени — последнего советского десятилетия, полного ожиданий, надежд и иллюзии свободы.

Фотография взята из интернета...

12 мая 2026 года, Брюссель