Баб-эль-Мандебский пролив

Володька заявился к четырём утра. Тонька не спала –  услышала, как щелкнул замок в парадном. Встала с постели и заняла наступательную позицию у входной двери с мокрой тряпкой в руках. Свет был предусмотрительно выключен.

Тихими шагами Володька подошёл к квартире, едва слышно открыл дверь, и не зажигая свет, ступил на родной порог.

Тряпка пришлась в ухо, по лицу и сверху по голове. Вода заливалась под рубаху. Затем последовал удар ногой в пах.

Володька взвыл:
–  Антонина, уймись. Уймись, Антонина!
–  Я тебе сейчас уймусь –  заорала Тонька в голос. Замахнулась было вновь. Володька увернулся.
–  Да, ради Б-га. Давай поговорим! Хочешь, за локализацию нелокализуемого, за виноделие в Гренландии, за Баб-эль-Мандебский пролив….
–  За каких баб? – истерила Тонька.

Она слабо разбиралась в географии. В ателье плиссе-гофре «Барвiнок» на Костомаровской это было без надобности.

Володька что-то слыхал о Баб-эль-Мандебском проливе, а Гренландию даже мог показать на карте.

Тонька заверещала, снова взмахнула тряпкой и по-бабьи вдохновенно зашлась плачем навзрыд. Она ревновала Володьку. Особенно к штукатурщице Клавке.

–  Эх, –  рассказывал как-то Володька, –  добрая щекатурщица Клавка. Так отщекатурит, что ни одна баба не сможет. И так ложит и этак.
Тонька понимала это по-своему. Лицо её наливалось кровью. Она била посуду, затевала скандал и обещала Клавке-бл**ине повыдёргивать космы.
Клавка –  баба сдобная, дебелая. В ей три Тоньки уместятся. В общем, повыдёргивать не случилось. А было ли что между Володькой и Клавкой никому неведомо, окромя их самих. Да кто ж нам скажет?

Короче говоря, Тонька смекнула, что за мужем глаз да глаз нужен. А тут на тебе, заявился, подлец, к четырём утра.
–  Всё нормально, –  бормотал Володька, –  всё нормально. Ну, посидели.
–  Явился, лыка не вяжет –  всхлипнула Антонина.
–  Совершенно здравый смысл, –  выдохнул Володька.
Он любил это непонятное выражение, означавшее правильно, мол, понимаешь ситуацию. Всё верно, дескать, именно так.
–  Совершенно здравый смысл, –  повторил он снова. Уселся на пол, снял туфли и штаны, оглядел пьяным взглядом Тоньку и побрёл в носках, трусах и куртке в спальню.

Тонька легла отдельно.

Наутро она спросила, что за бабы такие и причём здесь пролив?
–  Баб-эль-Мандебский называется, –  вставил Володька.
–  Какая связь? –  удивилась Тонька.
–  Никакой, тебя охолонуть. Пришла в себя?
–  С тобой придёшь. Всё-таки ты подлюка, Терещенко. Столько крови из меня высосал.
–  Ничего, Антонина, скоро заживём по-царски, –  взвизгнул от радости Володька. Ну, не по-царски, так по-княжески.
–  Это с какого перепугу и от чьих, интересно, щедрот? –  поинтересовалась Тонька.

И вот тогда Володька рассказал ей, что вчера он был не где-то там, а с самим начальником пятого РСУ, товарищем Шпаком Семёном Рувимычем. Тот явился к концу рабочего дня. Послал шофёра за водкой и закуской. Сказал, что будет разговаривать со мной, с Терещенко Владимиром Анатольичем, с Лёнчиком Григоренко и Серёгой Кулишом.

–  Привёз водила "Столичной" и пожрать из "Старого мiста". Сели в вагончике. С чего бы это? Рувимыч обычно и "здрасьте" не скажет, а тут на тебе –  начал Володька. Короче говоря, возникла у них такая шняга, что надо послать шестерых на Север. Понятное дело, оклад совсем другой, плюс северные, плюс командировочные, плюс потратить негде. В общем, на круг не меньше куска выходит, а то и штука двести. С объекта решили троих спровадить –  меня, значит, Лёнчика и Серёгу. Рувимыч склонял по полной. В общем, я с Серёгой подписали бумаги. Лёнька наотрез. Я, говорит, уеду –  Надька бл**овать начнёт. А Серёга лыбится –  вроде, говорит, она при тебе не может. Разошлись часам к восьми. Лёнчик домой, к Надьке своей под юбку, а мы с Серёгой у него зависли. Отметили. А ты меня тряпкой. Дура.

Антонина притихла. Молчала. Какая-то грусть проникла в неё и жалость к непутёвому мужу. Жили вместе не первый год, а каков он? Поди разбери.
–  Надолго? –  спросила Тонька.
–  На два года.
Тонька разревелась. Ей сделалось так больно за себя и за Володьку и стало вдруг одиноко. Показалось, что жизнь проживается мимо. Что Володька какой-то свой-чужой, что где-то что-то не стыкуется, что он уедет, и она останется одна, без него чужого, но своего.

К середине дня попустило. Вечер они провели на кухне за разговорами.

Минуло две недели, Володька уехал. Обещал, добравшись, позвонить. Антонина его провожала. Долго стояла на краю платформы. Поезд скрылся из виду, а Тонька не уходила. Солнце пряталось за домами, верхушки тополей окрасились в цвет заката.
"Внимание, пассажиры. Скорый поезд шестьдесят три Евпатория - Москва прибывает на вторую платформу. Нумерация вагонов с хвоста поезда. Стоянка поезда двадцать минут". Тонька встрепенулась, пришла в себя, достала зеркальце, вытерла растёртую тушь и пошла к туннелю.

Дома без Володьки было пусто. Она ждала его по обыкновению, вспоминала, иногда плакала. Время тянулось долго. Ночь приходила нескоро и казалась безмерно длинной. Дни сделались никчёмными.

Володька позвонил через неделю. Антонина разговаривала недоверчиво, с горечью, а он клялся в любви, был весел и грезил будущим. На полуслове связь прервалась. Володька не перезвонил, а Тонька ждала. Сидела у телефона и ждала час, а может быть два.

Через месяц Володька прислал Тоньке шестьсот рублей –  хороший прицеп к её стодвенадцатирублёвой зарплате. Изредка звонил, говорил недолго, но деньги переводил исправно. Иногда был пьян, порой не вмеру весел. И не могла понять Тонька, один он там или завёл бабу какую. А спросить боялась. Потом свыклась, и такие отношения стали буднями.

В отпуск Володька не приехал, сказал отгуляет сразу два, вернувшись пораньше. Наступила вторая для Антонины осень без мужа, а за ней пришла вторая зима.

Володька, как обещал, приехал на месяц прежде срока. Тоньке не обмолвился. С вокзала на такси –  ехать через весь город. Сунул пятёрку, сдачу не взял. Взлетел на четвёртый этаж и нажал кнопку звонка.

Открыли не сразу. На пороге стоял тощий дядька средних лет, босой, в наскоро надетых семейных трусах.
–  Ты кем будешь, мил человек? –  поинтересовался Володька.
–  Фимой.
–  И каким же ты будешь таким Фимой?
–  Лейбовичем, –  ответил Фима.
–  Вот, что, Фима Лейбович, ну-ка свистни мне сюда Антонину, –  нервно улыбнулся Володька.
Тонька вышла в коридор, закутавшись в одеяло. Поначалу слезу выдавила. Стала объясняться –  дескать, одиноко мне, пусто без тебя было, а Фима хороший, он музыкант, обо мне заботится, любит, и ещё ребёночек у нас будет. Володька слушал вполуха.
–  Ладно, –  говорит, –  завтраком накорми.

Сели втроем. Фима опасливо поглядывал на Володьку.
–  Да, ты не бойся, Лейбович, будешь цел и невредим. Поем и уйду.
Тонька налила. Выпили. Закусили. После третьей бутылку отставили на пол.
–  Сходи, Фима, докупи, –  попросил Володька.
–  Он не пойдёт, –  отрезала Тонька.
–  Ладно, сам схожу, гражданка Антонина Лейбович.
Володька вышел, спустился на этаж ниже, сел нa ступеньки, вспомнил за Баб-эль-Мандебский пролив и расплакался, как в детстве, размазывая грязь по лицу могучими кулаками.

Тем же вечером он уехал на Север и остался там навсегда.