HEAL. Глава 7. Слёзы Святой Евлалии

Предыдущая глава: http://proza.ru/2025/12/03/2295

---
Commit: 59a869c8833867b866b5b0118cb3340856fbffd9

Дата изменения: 11 мая 2026 г. 17:49:19 (MSK)
18+
----
# TIM_BRC_015

**Глава 7. Слёзы Святой Евлалии**

*- Неожиданный приезд - Много работы - Фиеста майер - День рождения - Рандеву - Доброе утро! -*

---

- Ты что, боишься?..

Кто не летает, тот не падает. Макс укатил вниз, а я всё ещё стою на гранитной скале. Песчано-глиняная тропинка уходит резко вниз и тонет в густых кустарниках. Этот дьявол ничего не боится, а я всегда в роли догоняющего. Выдохнув, я встаю на педали и направляю свой байк вниз. На мгновенье мне кажется, будто я проваливаюсь в какую-то бездну и перестаю ощущать землю под колёсами. Но - резкий удар, погашенный пневматической вилкой, вырывает меня из этого состояния и подбрасывает высоко вверх. Колёса отрываются от грунта – я лечу. Снова удар о землю и снова прыжок. Я уже не успеваю смотреть, где будет следующее приземление, а оно уже вот – и дальше, дальше, набирая скорость, взрывая песок и землю... А Макс уже далеко, его не догнать, если только немного срезать через скалу, там не высоко, я знаю. Просто… Должно же мне повезти когда-нибудь, ведь я всё делаю правильно! Всю жизнь всё делаю правильно, так должно же мне повезти?..

... Не повезло. Удар колесом в камень, я лечу через руль. Треск, боль под лопатками, в глазах темнота. Слёзы, значит - жив. Ноги двигаются, значит - позвоночник цел. Постепенно начинает болеть шея, сильно болеть. Я матерюсь. Крепко. Обычно стесняюсь материться, но этот случай - особый. Это сброс эмоций. Это мантра.

Макс сажает меня в «скорую», обещает отвезти байк с «восьмёркой» домой, а мой треснутый пополам шлем выкидывает в мусорный бак у шоссе. Врач помогает установить шейный фиксатор. Сотрясение мозга, тошнота, головокружение, словом - весь комплект острых ощущений от даунхилла. Надбровная дуга отекла, появились огромный синяк с шишкой, к которым я прикладываю ледяной компресс. Чем ударился, я даже не помню, настолько быстро всё произошло. Врач качает головой: повезло, что шею не сломал. Всё-таки повезло...

Зачем я это всё делаю? Снова и снова? Превозмогая боль, замотанными бинтами ногами снова забираюсь на педали? Стиснув зубы от боли, вызываемой искривлением стоп, снова залезаю в лыжные ботинки? Рваными мышцами хватаюсь за турник? Бегу, пока ноги не перестанут держать, и валюсь вбок, потеряв равновесие? Падаю на землю от судорог? Истекая кровью, ободранными руками и ногами продолжаю это делать? Почему? Всё просто: в момент отрыва от земли я перестаю быть тем постылым мясным мешком с костями, а становлюсь кем-то другим, невесомым, бесплотным духом, подобным птице, лишённым земных забот. Только в момент полёта, в момент преодоления боли, достижения поставленной самим собой планки я ощущаю себя по-настоящему свободным! На секунду – а больше не надо! В этот момент я – квант света, испускаемый Вселенной. Через секунду будет всё - удар, остановка, падение, отдых, бинты, йод, швы и так далее. И снова – мясной мешок с костями. Не всегда целыми. До следующей тренировки я обречён страдать, хромать, выслушивать ругательства родителей. И всё равно я буду желать это повторять снова и снова. Наверное, я безумец! Точно, безумец! Психологи говорят, что тяга к самоповреждению вызвана недостатком любви в детстве. Не хочу обидеть родителей, меня любили. Но мне всегда было мало *просто* любви.

---

- ... Какой ещё водки?! Охренел, самостоятельный ты наш? Понеслась душа в рай?!

Сзади нас стоял мой отец. От неожиданности я сжал плечи, будто меня собирались бить. Он внимательно осмотрел меня с ног до головы и принялся "наезжать": 
- Что, Барселона забрала тебя? В *таком* виде в университет ездишь? Что с твоей рукой?

Он приблизился, вдруг схватил меня за плечи и обнял, сильно прижав к себе. И тут меня прорвало. Я даже не мог предположить, что во мне накопилось столько солёной воды и соплей. Будто внутри слетела скрученная до предела пружина. Я стоял, не шевелясь, и слёзы текли по щекам.

- Ну, чего ты, чудо моё? - хлопал он меня по спине, - Всё хорошо! Рассказывай, где руку потерял?

Мы приземлились в забегаловке, неподалёку от кампуса. Батя с Сэмом обедали. Я не мог смотреть, как они лопали паэлью маринеру, ко мне теннисным мячом в районе диафрагмы подкатывала тошнота. Черти, обитающие в районе перелома лучевой кости, принялись вворачивать туда саморезы. Ну, или что-то, схожее по ощущениям. Из еды я ограничился лишь таблеткой обезболивающего и стаканом минералки. 

- Я здесь всего на несколько дней. Ты не представляешь, как было трудно получить разрешение на въезд в Испанию, когда официально карантинные ограничения ещё не сняты. Конечно, мне помогли в консульстве, вошли в положение, но сколько я их упрашивал! Так что, тебе повезло, сын. Я, кстати, привёз сгущёнки. Ты же любишь её? Белорусской, банок десять, сколько влезло в сумку, - отец засмеялся, - да, и карту сделал тебе платёжную, одного местного банка, так что теперь проблем с транзакциями у тебя не будет. Документы привёз все, какие надо. В общем...

Он замолчал, продолжая трапезу.

- Вид у тебя, конечно, Тим, - продолжил отец, прожевав, - будто в обморок собрался падать. Или уже падаешь. В общем, никто не мешает тебе здесь учиться. А, как оказывается, ещё и работать. Мать, конечно, в шоке... 

Последнее он произнёс не без явного удовольствия. 

- А ты? - я поглядел ему в глаза. 
- А я рад, - он улыбнулся, - меня беспокоит только твоё состояние сейчас.

Он покосился на Сэма. 

- Я тут ни при чём! - заворчал тот, - Что я ему, нянька, в конце концов? Никто не заставляет его работать до двадцати трёх и шкандыбать потом пешком через весь город! Всё что он делает - он делает исключительно... 

- Да я не виню тебя, дружище, - улыбнулся отец, пожимая ему руку, - ты вообще - молодец. Если бы не ты, у него бы и духу не хватило сюда приехать. И да, ты не обязан следить за ним. 
- Не надо за мной следить, - буркнул я, - я что, маленький? 
- Я вижу, какой ты большой! В больнице уже побывал! - батя сжал вилку в руке. На моих бледных щеках вспыхнул огонь. 
- А ты сам бы как поступил, а? - не выдержал я, мой ломающийся голос зазвенел по всей забегаловке, - Не ты ли меня учил не быть безразличным? Для чего ты мне всё это тогда говорил? Любой мог быть на месте того парня! А я был рядом! А если... Если я могу, значит... значит я *должен*!..  Рука... Это всё ерунда, заживёт! Всё заживёт! А есть вещи, которые не могут зажить, вот о них и надо думать! И хватит! Я не хочу, чтобы вы анализировали мои поступки! 

Я умолк, израсходовав запас накопленного за последнюю пару дней, и, изнемождённый, уставился в столешницу. 

- Обиделся? Вот, как мне теперь твоей матери об этом рассказывать? Представляешь, что будет с ней, когда она узнает, во что ты тут вляпался? Всегда думаешь только о себе! Ты выводы хоть сделал? - отец прищурился и посмотрел на меня. 
- Сделал, - устало ответил я, - я хочу домой. Рубит ужасно. 

Отец отодвинул от себя пустую тарелку, вытер салфеткой лицо, допил бокал кавы и сказал строго: 
- Меня не будет рядом с тобой, когда тебе придётся принимать сложные решения. Ты должен понимать это, сынок. Детство заканчивается. Мне кажется, оно заканчивается для тебя раньше, чем мне бы хотелось. Но, здесь я уже ничего не решаю. Могу лишь забрать тебя отсюда, если ты, конечно, этого хочешь...

До улицы Орта мы с отцом добрались на такси. Мой измученный взгляд скользнул по скучающему на парковке белому велосипеду, ожидавшему своего "хозяина". Ещё не скоро вскочу я на его седло. Поднявшись в квартиру, я сразу плюхнулся на свой диван и застонал. Папа отдал Сэму, приехавшему на мотоцикле раньше нас, пакеты из супермеркадо, склонился надо мной и потрогал мой лоб.

- Больно? 
- Крутит, - постучал я по лонгете. 
- Ну, терпи! Кстати, ты не забыл, что у тебя скоро день рождения? 
- Нет. 
- У тебя скоро днюха? Точно! - услышал наш разговор Сэм, - Ты же у нас - дева! 
- А ты у нас - олень, - пробормотал я, закрыл глаза, пытаясь расслабиться, и даже уснуть. Во сне не так больно.

---

Так получилось, что мой день рождения практически выпадал на фестиваль *Ла Мерсе*. Я понятия не имел, что это такое. Сэм, уже однажды посетивший это мероприятие, заверил меня, что красочнее фестиваля здесь, в Барселоне, я точно не увижу. Ну, может быть, ещё день святого Патрика, до которого, впрочем, ещё далеко. До дня рождения оставалось ещё две недели. Я даже примерно не представлял, как буду отмечать его, где и с кем. Отец, понятное дело, к этому времени уедет. Да и думать о дне рождения мне пока не хотелось. Голова моя была забита работой и новыми курсами. А ещё отец привёз мне кучу банок сгущёнки и новые учебники на этот год. Вместе с учебниками он привёз привет от всех моих учителей из школы и даже от директора. Они гордятся мной, поддерживают и постараются помочь в учёбе. Поразительно: незаметный, среднестатистический ученик, коих в Приморском районе тысячи, вдруг становится объектом гордости своих учителей! Просто потому, что сделал одну небольшую вещь: всего лишь занял третье место в какой-то олимпиаде. Я, конечно, понимал, что дело не в олимпиаде, и даже победив в сотне олимпиад я не стану объектом гордости. А дело именно в *этом проекте*. Я нашёл своё место среди взрослых, зрелых людей, и это автоматически делало меня на фоне моих сверстником уникальным. Не скрою, это было приятно ощущать. Пожалуй, это было единственное приятное ощущение из всех ощущений, испытываемых мною в данный момент. Я отругал отца за то, что он припёр с собой эти учебники (можно было скачать книжки в электронном виде на "читалку"), и что лучше бы он вместо них закинул в чемодан бабушкину шоколадную колбасу.

Папа приехал вовремя. Именно в тот момент я сильнее всего в нём нуждался. Я никогда не показывал никому, что мне нужна помощь, хоть потребность в ней испытывал почти постоянно. Отец понял, что мне плохо, и помог в быту, пока жил в Барселоне. Он остановился в "Мандарине", неподалёку от дома Бальо, но приезжал ко мне каждый день. Сопровождал в походах к врачу, заставившему ещё раз сделать мне рентген руки, подвозил пару раз на такси до кампуса. Он просто поддерживал меня морально, ибо я, несмотря на кажущиеся неправдоподобными везение и крутость набора оборотов жизни, представлял собой типичного измотанного всеми прелестями пубертата подростка. Иногда мне просто хотелось пойти куда-нибудь на Кольсеролу и хорошенько проораться там, высморкать все сопли, или наоборот, забиться в угол комнаты, обхватить кружащуюся голову руками и сидеть неподвижно, слушая тишину. Я не был гением, и, видимо, в этом как раз и заключалась главная моя беда. Каждый шаг я будто бы выскребал когтями из себя. Как мог. Криво, косо. Не красиво. Но, в итоге всё каким-то чёртовым образом складывалось. А меня всегда пугало то, что я не способен контролировать.

Мне катастрофически не хватало знаний. Я понимал, что меня в IDEAI взяли "авансом", с учётом того, что быстро наверстаю, дополню курсами недостающие знания, поэтому старался изо всех сил. В этом мне помогали Ньевес и Альберто Эспозито, определившие меня на необходимые для разработки HEAL курсы. Я будто учился в UPC, но при этом не числился студентом, ходил на те же предметы, что и студенты Каталонского Политеха, но при этом продолжал считаться учеником питерской школы на "удалёнке" и готовился сдавать ЕГЭ "экстерном". Помимо школьной программы и усечённой программы первого курса бакалавриата, я взялся ещё и за английский, и за испанский. И это не считая того, что мне четыре часа ежедневно (а больше профессору Сальвиа не разрешили, а так бы он и больше сделал) приходилось работать в Nexus-II над HEAL! Наверное, я - безумец! И не надо думать, что у меня всё получалось. У меня не получалось ни-че-го! Впрочем, если б это было так, меня бы вышибли из IDEAI королевским пинком ещё в августе. Но этого не произошло.

Я думал, что делаю какую-то ерунду, ибо не обладал и толикой требуемого уровня компетенции, на которую меня взяли в проект. Однако, Ньевес, будучи моим тимлидом[1], пришла от увиденного в восторг. Она сказала, что никогда не имела дела ни с чем подобным, а моя схема первичной аутентификации на основе голосовой свёртки, в которой использовались ECAPA-TDNN и модель SpeechBrain, обученная "фью-шотами", работает вполне приемлемо для проекта. Возможно, сказала, понадобится следующий уровень защиты, но не сейчас. Я удивился реакции своего руководителя. Конечно, не всё было прям так "шоколадно", но сам факт того, что моё решение не обложили говнецом, а совсем наоборот, меня сильно взбодрил. На бледном моём лице впервые за месяц работы проступил румянец. Наконец, я выдохнул. Этот выдох заметил Сэм, занимавшийся подготовкой к вступительным экзаменам в Университет.

- Тут с Ньевес на днях разговорился, и так, между делом, обмолвился, что у тебя "дэ-рэ", - сообщил он таким тоном, будто рассказывал мне какую-то байку. Я напрягся. 
- Зачем? 
- Ощущение, что ты днюху хочешь зажать. Так вот, ни мне, ни Ньевес Гарсиа эта твоя идея не нравится. То есть, тебе придётся проставиться. Но мы всё уже решили, так что - расслабься.

Когда говорят "расслабься", напрягаешься ещё сильнее.

- Зачем ты ей рассказал? Будто ей дело есть до моего дня рождения, - обиженно произнёс я. 
- Ей есть дело, Тим, - без всякой клоунады ответил Семирс, - поверь, она... Ей очень хочется тебе помочь. Она видит, что у тебя крышак рвёт от забот. Что тебе очень тяжело. И когда она узнала, то сама предложила отметить. Я бы на твоём месте оценил её заботу. 
- Что она хочет, не сказала? 
- Сказала. Но это - сюрприз, - Сэм вскинул бровь и прищурил один глаз, загадочно созерцая меня. 
- Ты не скажешь? 
- Не-е-т, это же  - сюрприз! 
- Ну, сюрприз, так сюрприз, - смущённо улыбнулся я, - надеюсь, ты всё-таки соблюдёшь какие-то рамки приличия? 
- Я тебя хоть раз подставил? Во что-то неприличное втягивал? Не переживай, тебе понравится!

Больше он ничего об этом не говорил, и я понял, что не скажет, поэтому и не пытался его разговорить, преспокойно забыв о разговоре.

Отец скоро уехал. Мы попрощались с ним в аэропорту. Мне вдруг почудилось, что мы с ним никогда больше не увидимся. Это чувство выбило меня из колеи на несколько дней. Ночью я плакал, мне было одиноко и невыносимо тоскливо. В этой жизни отец значил для меня больше, чем всё остальное вместе взятое. Самые яркие моменты, самые запоминающиеся достижения моей ещё пока крохотной жизни так или иначе были связаны с папой. Как я мог отпустить его, ощущая, что больше не увижу? Мне казалось, что я совершил большую ошибку, не уехав с ним. Возможно, так оно и было.

Меж тем, шёл сентябрь 2021 года. На побережье Средиземного моря вовсю царил бархатный сезон. И всё было бы чудесно, если бы не закрытые границы. *SARS-CoV-2*, накатывавшийся волнами, вроде бы отступал. Бешено снующие по улицам и орущие сиренами кареты "скорой помощи" напоминали, что в городе всё ещё царит эпидемия. На улицах частенько можно было встретить медиков, облачённых в костюмы химзащиты с респираторами на уставших лицах. В точках массового скопления людей всегда торчали палатки, где бесплатно делали тесты и прививки. Город жил своей жизнью, как и все другие города мира. Да, он споткнулся об этот клятый шарик со спайковыми шипами. Но лишь споткнулся. Никто из нас уже почти нигде не носил медицинских масок. Только в госпитале меня заставили её надеть и пройти тест, чтобы я не попал в карантинный блок. Маска носилась, скорее, в качестве символа солидарности в борьбе всего человечества с этим досадным поветрием. Сентябрь стоял жаркий, днём доходило до тридцати, от чего безумно хотелось в море. Моя рука заживала медленно, но уже почти не болела. Я ходил очно на курсы, ездил в Nexus-II, накинув на майку толстовку, чтобы не терзать повреждённую правую руку лишней одеждой. Периодически созванивался со школьными учителями, но там жизнь тянулась резиновой тягомотиной, ведь что, в конце концов, две недели сентября для школы? А что две недели сентября для барселонской лаборатории по изучению искусственного интеллекта? Это целая жизнь, если не сказать, что эпоха. Вообще, этот год выдался весьма плодотворным для всех, кто занимался нейросетями и машинным обучением. Во всём этом виделось грандиозное будущее, а мы, айтишники, представлялись доблестными первопроходцами, дарующими человечеству волшебные, я бы даже сказал, мистические дары. Каждый из нас чувствовал, что вносит неоценимый вклад в счастье, безопасность и благополучие людей всего мира. Об этом говорили все, и Сальвиа, и Хосе, и Ньевес. И только отец мой, когда я ему об этом сказал, покачал головой. 

- Как бы от этих даров не стошнило потом, - произнёс он это в присущей ему циничной манере. Я бы пропустил эти слова мимо ушей, если бы отец не был профессиональным программистом, свободным художником и холодным философом, как говорил классик. Можно было бы посмеяться над его словами, но их токсин проникал в кровь и делал там странные вещи. Не убивая, но оздоравливая, отрезвляя.

Работа в научно-исследовательской группе IDEAI принесла мне много новых знакомств. Сказать по правде, если бы не прекрасное отношение ко мне сотрудников группы и профессора Сальвиа в частности, я бы, наверное, перегорел и сломался уже спустя неделю с начала работы. Профессор Алехандро Сальвиа никогда не относился ко мне предвзято, не смотрел на мой возраст и что я оставался ещё школьником. Ни сейчас, ни после, никогда профессор не делал мне никаких поблажек и не указывал мне на моё место. Для него я был, как и остальные набранные ребята - студентом, и с меня он требовал так же, как и со всех. И это вызывало во мне уважение к нему. Вообще, Сальвиа вёл себя так, что не уважать его было просто невозможно. Одно пребывание вместе с ним в лаборатории давало мне ощущение сопричастности к чему-то великому, что выковывается такими грандами, как он. Про доктора Хосе Кабеллоса я даже говорить не буду, этот парень с бородкой-эспаньолкой действительно оказался душой компании. Правда, относился он ко мне немного сентиментально, что меня немного обижало. Ну, как будто, знаете, хомячок научился программировать и теперь это такой прикол, на который ходят смотреть другие научные группы факультета. Альберто Эспозито, напротив, задался целью превратить меня из "cabeza de mierda"[2] в имбового прогера и взялся за это дело всерьёз. Он надавал мне столько материала, что мне поплохело от одного только списка ссылок. Но Ньевес взяла этот список и выкинула в мусорное ведро, сказав, чтобы я не забивал себе голову всякой ерундой и слушался только её, чему я нисколько не возражал.

Ньевес была для меня тем самым светом Эарендиля[3], освещавшим сумрачный коридор нового мира, по которому я шёл. Если бы не её отношение ко мне, сложноописуемое одним абзацем, и, если бы не "пинки" от Сэма, подталкивавшего меня сзади, не давая расклеиться, я бы, наверное, сам себе вызвал такси до Петербурга. Начиная с моего дня рождения, а точнее, с фестиваля Мерсе, наши отношения с сеньоритой перешли в какое-то непонятное, новое, не испытанное мной ранее состояние. Что-то начало во мне меняться, необъяснимое, жуткое и увлекающее одновременно.

Сальвиа взял из потока шесть человек. Он взял москвичей Ивана и Соньку, двоих из Кембриджа, индуса Риши Наира и вашего покорного слугу. Сэм не пошёл работать в IDEAI, он готовился поступать в UPC, да и работа над HEAL его интересовала постольку поскольку. Тем не менее, он частенько бывал в здании Nexus-II и тусовался в лаборатории, как свой, что, в принципе, было истиной. Боря не принял предложение профессора, хотя тот его приглашал. Он объяснил своё решение тем, что в России у его команды наклёвывается собственный стартап, весьма заманчивый поворот событий для студента второго курса. И что он бы, может быть, и поработал над HEAL, но ему надо очно присутствовать в своём университете, и всё такое прочее. Светка тоже поступала в UPC вместе с Сэмом. Я даже обрадовался, когда узнал, что она останется в Барселоне. Мне очень не хватало здесь русскоговорящих друзей. Даже зная испанский и английский, я понимал, что никогда не найду замену русскому языку, ибо мыслю на своём родном языке и на нём вижу сны. А вот с "англичанами" возникли сложности. Может быть, я это уже говорил, но для создания технически сложных систем большую роль играет коллективная слаженность. И хорошо, когда все это понимают и стремятся стать единым целым. Но, к сожалению, не все даже самые умницы и гении математики способны адекватно выстраивать свои отношения с коллегами и работать в команде. Я тоже был не командный игрок и считал себя махровым интровертом, но, пообщавшись с этими двумя из Кембриджа, я осознал, что такое на самом деле быть "интровертом". Я упёрся в некую крайнюю, радикальную форму социопатии. Студенты-математики и специалисты по Big Data из Кембриджа не просто игнорировали команду разработки HEAL, они тут же выделились в отдельную подгруппу и развернули какую-то сложнейшую работу по перепроектированию слоёв нейросети, покрыв все расчёты очень хитрыми математическими алгоритмами. Взаимодействовал с ними на равных лишь дядька Иван да Альберто, такой же ботан, как и те двое. Меня же "англичане" не воспринимали никак от слова совсем.

Постепенно я втягивался в круговорот разработки. Сложными, болезненными шагами, которые даже были не шаги, а ползание на четвереньках, но всё же я двигался вперёд, изучая азы командной работы над сложнейшими вычислительными системами. Вечерами, когда загорались уличные фонари и я брёл до метро, мне казалось, что детство не просто закончилось, а я своими собственными руками его удавил. Я переставал понимать, о чём говорили мои друзья-одноклассники. Мне вдруг стало не интересно всё то, что интересовало их. Сидя в общем чате после трудового дня, я пытался понять, над чем же они там угарают, как вдруг во мне проснулась какая-то злость. У меня такое ощущение было однажды, лет в одиннадцать или двенадцать, не помню точно. Убираясь в своей комнате, я наткнулся на свои старые игрушки в коробке. Пластмассовые "кирпичики" известной фирмы, машинки, поезда, самолёты... Конструкторы, моторчики, рельсы. Куча пистолетов, стреляющих всем, чем только можно. Что-то целое, что-то поломанное. Что-то остались ещё с времён садика. Я глядел на эти "сокровища", будто сквозь портал из иного измерения. А потом, схватив эту коробку, быстро оделся, потащил её к мусорному контейнеру во дворе, и, размахнувшись, швырнул её туда. Коробка упала на дно контейнера, раздался треск ломающейся пластмассы, словно предсмертный вопль - на долю секунды моя часть души вскрикнула и умерла. Возможно, это была не самая лучшая моя часть, но кто знает? Может быть, именно она и нужна была мне потом, в жизни? Эта же злость, злость к *тому* миру, который я больше не понимаю, заставила меня кликом "мышки" удалиться из чата. Та коробка с игрушками навсегда исчезла в глубине помойного контейнера, словно провалилась в чёрную бездну моей души.

Я всегда ощущал себя одиноким. Не потому, что боялся общения. А потому что пытался взваливать на свои плечи пласты сложных задач, ставил какие-то заоблачные планки и делал что-то, что другие просто не могли понять и осознать. В результате у других складывалось ощущение, что я живу сам по себе, в каком-то своём мире, и что мне не надо ни мешать, ни поддерживать, что я сам разберусь во всём. Те задачи не делали меня добрее, скорее, наоборот. И если эти два "англичанина" обитали в своём "коконе" вполне естественно, то я ощущал себя в изгнании, которого не просил. Да, я был крайне неудобным человеком. Не поддавался влиянию, плевал на авторитеты, любил спорить, нервничал и огрызался. Но это не должно было быть причиной игнорирования меня как человека. И Сэм, моё главное везение в этой жизни, не мог мне ничем помочь. Дело было во мне. И я не знал, что с этим делать, но проще быть не мог, да и не хотел.

Сентябрь уже перевалил за вторую половину. Опять я засиделся в лаборатории на втором этаже Nexus-II. Снова в углу копошатся "англичане", их приятный акцент долетает до моих ушей, но что именно они говорят, разобрать не могу. Пора уходить домой, и я уже начал было собираться, как вдруг ощутил рядом с собой тонкий и приятный аромат лаванды, от которого замерло дыхание и защемило в груди. Я обернулся в кресле. 

- Ради всего святого, что ты здесь делаешь? - сердито затараторила она по-испански, - Я тебе что сказала? Не засиживаться позже двадцати вечера, а сейчас сколько? 
- Чуть больше, - с улыбкой ответил я. Мне так нравилось, когда она сердится. У неё появлялись смешные черты лица, которые одновременно делали её серьёзной и взрослой, и в то же время её сердитость выглядела наигранно и комично. Я не представлял её злой или раздражённой, ей это не шло, как и строгий повседневный костюм. На всю жизнь в моей памяти она осталась такой, какой запомнил я её в Монсеррате - в юбке и тонкой белой рубашке, завязанной узлом на груди. Такой она мне и нравилась. 
- Чуть больше? На три часа? Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут! - прикрикнула она строго. А потом, когда я здоровой рукой надевал рюкзак, она помогла мне поправить лямку, перекинув её мне через правое плечо, а потом тихо произнесла: 
- На следующей неделе будет проходить фестиваль. Сэм предлагает отметить. Отпразднуем заодно и твой день рождения, в пятницу. Будет наша группа и ваши ребята с потока. Ты как смотришь на это? 

Я поглядел в её глаза, карие, тёмные, тонувшие в прохладном сумраке лаборатории, и блестевшие от яркого света мониторов и переливающихся всеми цветами радуги звёздочек-индикаторов оборудования на стойках. Глядел в них, как через окуляр телескопа астроном вглядывается в далёкую галактику, блестящую, искрящуюся, затянутую туманом. Лишь один Бог ведал всю гамму чувств и эмоций, испытываемых мной в тот момент. Резко защипало в носу.

- Спасибо! - ответил я, и моя рука вдруг коснулась её руки. Я не ожидал этого, всё произошло совершенно случайно. Ощутив что-то похожее на удар током, я в смущении быстро одёрнул руку назад. Ньевес как будто не заметила этого.

- Спасибо! - я хотел добавить ещё что-то, ведь нужно было что-то добавить! По щеке потекло. Я не знал, что ещё сказать, повернулся и побежал к выходу, слизывая языком подкатившуюся к губе солёную слезу.

---

Фестиваль Святой Мерсе в этом году проходил со среды по воскресенье. "Фиеста майер", "Большой фестиваль", как его называют сами местные жители, главное событие года. Уже с понедельника в глаза бросались приготовления к нему - улицы украшались растяжками,  гирляндами флажков, всюду вывешивались яркие полосатые флаги, во дворах проходили шумные репетиции. Когда ты оторван от их культуры и, будучи простым туристом, совершенно случайно забредшим "на огонёк", увидишь фестиваль, то ты ничего не поймёшь. Шествия оркестров, роты одетых в одинаковые формы барабанщиков, отбивающих бешеный ритм и марширующих по узким улицам городского центра. Играют не только на больших барабанах, а на всём, что гремит, рычит и звенит, ибо главное здесь - шум и эмоции. Если ты бродишь по центру Барселоны, и вся эта какофония преследует тебя, то тебе кажется, что это и есть настоящая жизнь города - удивительно красочная, шумная и насыщенная. К счастью, тебе всего лишь посчастливилось попасть на Ла Мерсе - фестиваль, названный в честь покровительницы города Девы Марии Милосердной. Эти несколько дней праздника будто подарены жителям Барселоны для выплеска всей накопленной за год и не потраченной ими энергии. Мы бродили с Сэмом праздничными вечерами по центру, и я даже им завидовал в какой-то степени, завидовал их умению веселиться, серьёзно относиться к этим пяти минутам славы, которая выпадает им в этой лихой толпе, медленно текущей по узким улицам Баррио Готико, по де Ферран, мимо Дворца Правительства. Самым зрелищным мероприятием тут, прямо на площади Сан-Хауме, были знаменитые каталонские кастельи. Я представлял сие эдаким архаичным действом, как люди в национальной одежде делают что-то типа "пирамиды" в цирке. Пока не увидел на одном из местных телеканалов соревнования по кастельс в Таррагоне. Спортсмены, или кастельерос, сгруппированы по силе и росту для формирования "этажей" кастельи. Одеты они обычно в белые брюки и традиционные широкие пояса тёмных цветов, верх - рубашка, цвет которой определён командой. На голову они повязывают банданы (ибо забираются наверх там буквально по головам), тоже своих цветов. Нижний ярус, или, как его называют, пинья, формируется из самых рослых и крепких спортсменов, обычно - мужчин, количество которых очень разное и зависит от высоты строящейся башни. Слышал, что число их доходило до сотни, это - плотная толпа, превращающая первый ярус в монолит, способный выдержать вес всей кастельи. Далее идут "этажи" из более лёгких, но тоже сильных мужчин и женщин, стоящих на плечах нижних "этажей", а им по спинам, плечам и головам забираются более лёгкие кастельерос - девушки, затем подростки, дети. На самый верхний ярус башни, достигающей высоты пятиэтажного дома, именуемый энсанета, вскарабкивается ребёнок, обязательно в шлеме, встаёт там в полный рост и делает чёткий жест поднятой вверх рукой с четырьмя пальцами, символизирующими каталонский флаг - башня засчитывается судьями, после чего начинается её аккуратный "демонтаж". Больше поражает количество втянутых в этот процесс людей разного возраста, пола, веса и физической комплекции, работающих как одна большая слаженная команда, или скорее, как дружная семья. Традиция эта берёт начало в восемнадцатом веке и настолько уникальна, что включена в мировое наследие ЮНЕСКО.

Всё движется по улицам Готического квартала, всё течёт в своём блеске и великолепии, как когда-то текли по улицам города королевские кавалькады, и кабальерос, всадники на гордых жеребцах, со звонким цоканьем, эхом, отскакивающим от серых каменных стен, проносились, лишь чудом не задевая городских ротозеев. В дань этой памяти по тем же улицам проносятся теперь ряженные в красивой цветастой парче, в мантиях, попонах с гербами и флагами, поверх лёгких и объёмных бутафорских конструкций, изображающих лошадей, кареты и даже паланкины. Огромные, в метров пять высотой, фигуры, детально и заботливо выполненные и покрытые яркими расписными одеждами, медленно парят над толпой, чинно вышагивая в сопровождении групп оркестров и барабанщиков, а вокруг них и под ними бежит молодёжь и дети. Туристы не забывают снимать происходящее на свои смартфоны и делать селфи с наиболее яркими персонажами шествия. Я не понимал, что это за фигуры. Среди них были и короли, и королевы, и святые, и, видимо, какие-то политики в пиджаках. В одной из шедших фигур я узнал пародию на президента Турции в белом халате и феске, а за ним шла фигура, черты лица которой очень напоминали нашего президента, облачённого в забавный костюм бурого медведя. Может быть, это была какая-то сатира, а может - просто баловство. Всё это отражало культуру каталонцев, культуру прошлого и настоящего. В неё нужно было вникать, ибо они там все на своей волне. Я ещё не погрузился в неё, даже ног ещё не замочил. Жил я тут недолго, да и политикой не интересовался совсем. На балконах домов, и, в особенности, правительственных зданий, я частенько замечал символы - эстелады и жёлтые ленты, но не придавал этому большого значения.

В пятницу Ньевес отпустила меня пораньше, всё-таки праздник. Мы договорились встретиться вечером все вместе в Барселонетте, напротив "Барселонской головы". Сэм пропадал где-то весь день, поэтому я пошёл один гулять по центру, в Баррио Готико, на Рамблас, где ожидалось всё самое веселье. Застал шествие гигантов, меня затянуло в уличный хоровод сарданы на площади Сан Микель. Я напёрся чуррос и ещё какой-то национальной еды, приготовляемой в те дни на каждом углу. Ньевес зачем-то попросила меня взять какой-нибудь худи с капюшоном, и это несмотря на духоту. Худи я не мог пользоваться из-за лонгеты, но нашёл у себя что-то похожее, с капюшоном и короткими рукавами и закинул это в рюкзак. Душная погода благоволила к максимально открытой одежде, которой я отдавал предпочтение, поскольку из-за особенностей организма мне было всё время жарко и я потел. Оранжевое закатное небо затягивало облаками. Уже темнело, когда я подгрёб к "голове", где меня дожидались ребята. Боря собирался уехать на днях, поэтому с радостью согласился потусить напоследок. Он поздоровался со мне не как тогда, когда мы только прилетели из Петербурга, а совсем по-другому: крепко и уважительно. Я уже перегорел над ним троллить, даже стало стыдно за ту детскую мысль на первых занятиях в кампусе, когда мне до зуда хотелось подложить ему жвачку на кресло. Да и он меня воспринимал уже не как "кузнечика", который "ошибся веткой". Поразительно, как меняется к тебе отношение, когда начинаешь заниматься каким-то серьёзным делом. Ты снаружи ещё недоразвитый организм, но внутри происходит тектонический сдвиг, заметный со стороны. Эти изменения читались в их глазах и слышались в их общении со мной. Подъехал дядька Иван. Светка, купившая к тому времени электросамокат, забавно смотрелась в белом круглом шлеме и спортивной одежде, подчёркивающей её стройное и не лишённое достопримечательностей тело. Когда она подкатила к нам, мне до жути захотелось погоняться с ней, как в детстве, во дворе дома я гонялся за соседскими девчонками.

- Привет! Как рука? - кивнула она мне, сняв шлем. 
- Да так, - улыбнулся я ей, пошевелив пальцами, - привет передаёт. 
- Ты так и не рассказал, что с тобой тогда стряслось. Выглядел ужасно! 
- Да, ерунда, - махнул я, краснея, и от этого раздражаясь. Стал забываться тот инцидент с ворами на мотоцикле, эмоции угасали. Ношение ортеза вынуждало меня постоянно объяснять причину этого, рассказы из раза в раз становились всё короче и проще. Но тут к нам с рёвом подъехал Сэм, высадил Соньку, отобрал у неё шлем и снова куда-то укатил. Через пару минут он уже подбегал к нам. 

- Тебе не страшно ездить так? - пожав ему руку, спросил Боря. 
- Чего вы меня всё спрашиваете, страшно ли мне? - Сэм поморщился, - Садишься и едешь. Когда едешь, не страх, а другие чувства работать должны! Если страха в тебе больше - не стоит и садиться. 
- Логично, - согласилась Света, - я вот боялась, а Тим меня убедил, что это не страшно. Правда, теперь, глядя на его руку, мне снова становится стрёмно. 

Она засмеялась. 

- Ты с ним не сравнишься по способности находить приключения и травмы, это я тебе клянусь! - И Сэм красочно описал Светке, что я натворил тогда поздно вечером на Гран Виа. Я смущённо улыбался: меня веселила забавная светкина мордочка, передававшая без искажений все её эмоции. В конце истории она раскрыла рот, посмотрела на мою правую руку на перевязи, и произнесла самую дурацкую реплику, которую может бросить девушка парню, заполнив её, к тому же, запредельной концентрации жалостью: 
- Бедненький! 
- Ой, да хватит! - взвыл я, ибо жалость всегда разъедала кислотой моё самолюбие. 
- Что хватит, вы о чём? - раздался сзади мелодичный голос Ньевес. Она подошла к нам, одетая весьма неформально: в рубашке навыпуск, в шортах и кроссовках. Её талию опоясывала толстовка, связанная рукавами на поясе. 
- Они меня жалеют, шеф, - пожаловался я. 
- Не жалей его, Света, - прохладно ответила Ньевес, - он заслужил. Мне иногда кажется, что он сам этого хочет. Шоу будет крутым, погода благоволит. Вон, как небо затянуло тучами. Мрак и дымка, это очень хорошо для световых эффектов! Идёмте, ребята, на Монжуик. Спорим, вы никогда не видели ничего подобного? 
- Ньевес, почему мы сразу не поехали на Монжуик? 
- Потому что здесь есть канатная дорога, Ваня! - пояснила Света, - Только самокатик здесь придётся оставить. 
- Как и байк, - добавил Сэм, - прицепи его, Светка, к моему коняшке. На парковке им ничего до утра не будет.

С высоты кабины город выглядел, как приближенная в телескоп галактика: зажглись фонари улиц, сквозь марево вспыхивали плотные зелёные лучи блуждающих в небе лазерных указок. Снизу бесконечным жёлто-красным водоворотом крутилась "турбина" площади де лес Драссенес, засасывая автомобили, как чёрная дыра засасывает в себя пролетающие мимо космические объекты. Я любил смотреть на ночную Барселону: это была другая Вселенная. Вселенная, которой я ещё не знал. Всё время пребывания здесь я только и делал, что учился и работал, и даже выходные приходилось проводить, штудируя материалы, так что август для меня пролетел, как и не было его. Добрый кусок лета, который бы я так берёг в Петербурге, но вышвырнул из своей жизни здесь, ради этого проекта. И утешал себя лишь тем, что живу теперь в одном из самых солнечных городов мира, и ещё всё наверстаю.

Невероятное по красоте зрелище развернулось на фасаде Национального музея искусств. Для меня цветомузыкальные шоу не были новинкой, ведь в Питере делали не хуже, и даже лучше. Дело было и не в удивлении от этого действа, а в сочетании всего и сразу в одном месте - близких мне людей, лета (я не воспринимал уже сентябрь как осень!), большого фестиваля, вот этого вот света, и вот этого народного движения. И пусть он - не мой народ, но он источал жизнь, сконцентрированную в этих праздничных днях Ла Мерсе. Напротив музея светился разноцветным облаком фонтан Монжуик. Играла музыка, облако меняло форму и цвета. И мы пошли бродить вокруг него. Мы входили в этот освежающий цветной туман, дарующий немного прохлады. А вокруг летела музыка, стихийным водоворотами закручивались сарданы, туристы бегали вокруг и делали совместные селфи на фоне всего, где только можно.

От фонтана мы направились к площади Испании и вышли на знакомую мне Гран Виа де лес Кортс Каталанес. Откровенно говоря, я б свернул на какую-нибудь параллельную улочку, где потише. Но нашим ребятам было не до "потише". Мы шли, громко смеясь, куда вела нас Ньевес, а она сказала, что идти надо прямо, потом направо, до Сан Антони. Проходя мимо знакомого места, я скромно ткнул Сэма в спину, кивнул ему и еле слышно пробормотал: 
- Тут. 
- Это тут ты их разделал под орех, мастер кунг-фу? Слышите, парни! 
- Семирс, тут не только парни! - засмеялась Света. 
- Хорошо! - закричал он, - Сеньоры и сеньориты, вот на этом самом месте доблестный Дон Тим Петербургский разобрался с двумя наглыми разбойниками и так их отдубасил, что одному понадобилась запасная голова! 
- А мне понадобилась запасная рука, - заулыбался я, - всё было не так, ребята... 
-  Como estuvo? - Ньвес смотрела на меня, хитро улыбаясь, - Ahora cuentame sobre.[4]. 
- Да мне просто повезло, что нашлись хорошие люди. Nives, gente amable me ayudo, - ответил я, скромно улыбаясь, - я всего лишь байк боднул. Неудачно. 
- Почему неудачно? - лицо моего друга вдруг приняло серьёзное выражение ("Серьёзный Сэм"[5], как я его иногда троллил), - Ты своими действиями вызвал волну энергии, ты заставил этих людей идти за тобой! Для этого не нужно ничего сверхсильного. Иногда достаточно просто правильно отреагировать на какую-то несправедливость, и тогда выясняется, что все вокруг думают аналогично. Просто нет искры, от которой сдетонирует эта критическая масса "правильных мыслей". Искрой стал твой прыжок. Ты ведь достиг того, чего хотел? Помог мальчику? 
- Да, - небрежно ответил я, почесав лонгет, - что-то мне не нравится эта тема. 
- Es modesto, - шепнула Ньевес Сэму, - не знаю, хорошо это или плохо, но есть какая-то болезненность в его мыслях. 
- Сеньорита Ньевес, невермайнд! - засмеялся тот, - Вы ещё столкнётесь с этим камрадом, будьте уверены! Вам с ним работать!

На Сан Антони мы нырнули в какой-то двор, прошли секретными ходами поднялись на верх, через вереницу соединённых между собой балкончиков перешли на соседний дом и оказались в большом и шумном зале, где долбил "хаус", и где со всех стен лился разноцветный яркий неон. Тут нас встретил Хосе Маркес Кабеллос. Оказывается, они с Альберто Эспозито уже давно забили тут столы, заказали себе тапаса, "эстреллы" и кальян. Становилось понятно, как проводят свободные вечера разработчики искусственного интеллекта каталонского Политеха. Ну, что-ж, все мы - люди.

- Хозяин этого клуба - мой давний знакомый, - крикнула мне в ухо Ньевес, - так что тебя никто не выгонит, я поручилась за тебя. Просто, чтоб ты знал. Это тебе подарок от нас на День рождения! 

Тьфу, как я мог забыть про день рождения?! Они заморочились ради меня! Все они пришли сюда ради меня! Я хотел, было, поблагодарить её, но тут заиграло что-то до боли знакомое. Диджей словно прочитал мои мысли в голове, поставив на "вертушке" ту самую заезженную пластинку, которая периодически крутилась в моей голове! Это был какой-то "пампинг хаус" или "хэппи хардкор"[6], что-то родом из детства, что ставил батя вечером на даче, когда шашлык съели, угли прогорели, а вино выпито наполовину. Эта мелодия, простая и звонкая, как из музыкальной шкатулки, наложенная поверх мощной быстрой бас-бочки, приправленная драм-сетами и чем-то звенящим, цокающим, цыкающим, с переходами и эффектами. И, увидев, как я непроизвольно дёрнулся, Ньевес схватила меня за руку (уже намеренно, не как тогда, в лаборатории). 
- Vamos a bailar! - крикнула она и потащила меня на танцпол. 

Я не помню, когда в последний раз танцевал. Я вообще не помню, чтобы когда-либо танцевал так, как танцевал сейчас с самой прекрасной женщиной в мире, как я это ощущал в тот момент. Мы дёргались с ней в ритм, и она танцевала классно. Видимо, она частенько сюда наведывалась. А я по клубешникам не шарюсь, меня вообще туда не пускают, только на школьные дискотеки, стерилизованные по самую ботву. Когда трек закончился, я подбежал к диджею. За пультом стоял парень лет тридцати, с щетиной, в чёрной футболке и кепке, и с блестящими в свете неона глазами. Он прижимал к одному уху свой "техникс" и тапал правую вертушку пальцем, подстраивая питч. Я стоял, как дурак, и улыбался. Сзади подбежала Ньевес: 
- Это - Илья, он, кстати, тоже и Петербурга! - представила она диджея. 
- Я тоже из Питера! - крикнул ему я. Он заулыбался и протянул свою клешню: 
- Привет, Илья! А тебя? 
- Тим! - вместо пожатия я подставил кулак в лонгете, и он аккуратно, но ощутимо приложился к нему своим кулачищем, от чего я стиснул зубы, ощущая лёгкий укол в районе лучевой кости, но даже не подал виду, - Что ты играл сейчас? Откуда ты это откопал? 
- У меня много всякого барахла, если тебе нравится, могу поставить ещё что-нибудь быстрое! Хочешь драм[7]? Я обожаю его! 
- Илья, чуть помедленнее, - взмолилась сеньорита Гарсиа, - этот чико имеет здоровые крепкие ноги, он обскачет нас обоих! Пожалей меня, пожалуйста! А ты, кстати, хорошо танцуешь! 

Последние слова она адресовала мне.

- Я? Я вообще никогда не танцевал, - соврал я, изучавший шаффл, о чём стыдился признаваться. 
- У тебя талант. Сардану танцевал сегодня? 
- Еле вырвался! - я засмеялся, - А вот ты, действительно, классно танцуешь! У тебя, наверное, здорово получается что-то ваше, национальное? Фламенко, да? 
- Фламенко это - душа, Тим. Это горящий огонь. Это бьющиеся сердца. Ему музыка другая нужна. И атмосфера другая. Живая испанская гитара, переборы. Мы когда-нибудь с тобой станцуем обязательно, когда твоя рука заживёт. Идём!

Действительно, как-то неудобно получилось перед ребятами, только зашли и сразу убежали. Надо было сказать какое-то спасибо. Нам отвели укромный уголок зала, где никто не мешал сидеть и болтать. Илья играл популярные европейские хиты, миксовал их с драмом, превращая во что-то убойное, как будто специально для меня. Все пожелали мне успехов, расти вверх, а не в ширь, быть умным-благоразумным, ну и так далее, что обычно желают в пятнадцать лет. Сэм хотел, было, подёргать меня за уши, но я ему на полном серьёзе заявил, что если он это сделает, то домой вернётся на костылях. В честь такого случая Ньевес принесла даже несколько бутылок "Риохи". Я не настаивал, но в честь дня рождения можно было и попробовать. Моё отношение к алкоголю оставалось нейтрально-безразличным. Я обещал отцу вести себя хорошо и старался выполнить обещание. Сухое красное вино подействовало на меня, как действует впрыск закиси азота на двигатель спорткара. И без того хорошее кровообращение заработало с новой силой. Привезли пиццы, настроение у всех поднялось. У меня появилась возможность попрощаться с Борисом. Как я уже говорил, мои изначальные обиды на предвзятое ко мне отношение Бори и "москвичей" улетучились сразу, как только я начал заниматься делом. Когда делом занимаешься, уже нет времени на всякую ерунду. Думаю, что я изменился, да и он, Боря, стал больше походить на нормального человека, а не на лабораторное чучело, коим он представился мне с первых дней знакомства. Пиджачок и рубашечка были уже аккуратно упакованы в чемоданы. Передо мной сидел обычный турист в футболке и бермудах, как в первый день прилёта, но уже загорелый и без форточек-очков, а на его круглых румяных щеках торчала забавная мелкая щетина. 

- Знаешь, Тим, а я тебе завидую, - сказал он мне, когда ребята ушли танцевать и никто не мешал нам разговаривать, - я бы, наверное, пересмотрел своё отношение к своей учёбе и к этим всем проектам, если б знал, что приеду сюда и смогу заниматься тем, чем занимаешься теперь ты. 

Он вертел красную банку сервесы в своей руке и глядел куда-то в пол, на свои ноги.

- Если так подумать, - продолжал он, задумчиво, - я вообще не понимаю, на черта мы куда-то спешим? Торопимся. В каких-то олимпиадах участвуем. Ещё не закончив школы, набираем кучу каких-то проектов. Втягиваемся в какие-то движения. Как будто кто-то гонит нас вперёд, подстёгивая хлыстом. И тогда понимаешь, что самое дорогое, что у тебя может быть в жизни - детство и юность - ты задёшево променял на эти никчёмные проекты. 
- Так уж и никчёмные? - прищурился я, - Да не может такого быть! 
- Мне иногда кажется, будто я занимаюсь какой-то чепухой, - пробормотал Боря, - оно сначала кажется чем-то шедевральным, выдающимся и значимым, пока не взглянешь на... Вот на вас с Ньевес, танцующих. И вся вот эта дребедень, которой я занимаюсь, разлетается в пыль. Это ты виноват, подлец!

Он засмеялся, а потом продолжил: 
- Да нет, всё верно. Всё так и должно быть, Тим. Но мне кажется, что ты очень много взял. Слона хочешь съесть. Целиком. Я думаю, так не получится. Ты можешь подумать, что я завидую тебе? Имеешь право. У тебя большой запас времени, больше, чем у меня. Это меня и беспокоит. Мне жалко твоё время. Тебе решать, конечно, чем заниматься по жизни. Но я бы на твоём вместе танцевал, а не сидел бы в этой душной лаборатории. Я смотрю на тебя и вижу ошибки, совершённые мной давным-давно. 
- Ты говоришь, как старый дед, - возмутился я, - ты бы работал лучше, чем я. Просто, так получилось. 
- Да ты не понял, Тим. Ла-а-адно. Ещё английский этот надо тащить вверх... Не готов я пока здесь жить. *Там* мне комфортнее. Но я приеду, обещаю, как только откроют границы. Мы всё-таки живём в глобальном мире, где все могут ездить друг другу в гости. И, если бы... не "ковид". 
- Конечно, приезжай, - я его хлопнул по плечу (уже пошла работать "Риоха"), - ты тут не турист, в IDEAI тебе всегда будут рады. Мало ли, что произойдёт? 
- Да, Тим... В общем, я тебе желаю сделать этот ваш проект, эту HEAL, и чтобы она работала так, как вы задумали. И если она такая классная, как о ней рассказывает сеньорита Гарсиа, то пусть она спасёт миллиарды жизней. И тогда ты поймёшь, что детство своё просрал не напрасно.

Он замолк, с улыбкой глядя на банку. Мы выпили ещё, пошли медляки (это я про "прогрессив", Илью сменил какой-то Перес). Все хотели сегодня со мной потанцевать - и наши дамы, и ещё какие-то сеньориты, которых я в первый раз в жизни видел (Сэм потом сказал, что один из них был транс, но это оказалось шуткой). Парни сидели в тёмном углу, устланном подушками, и по очереди вдыхали ароматный дым. Я приземлился к ним. Иван тут же выскочил куда-то (позже он был замечен на танцполе в компании Светы, что для меня оказалось шоком, ибо *Ваня тоже танцевал!*), и его место занял я. Лиц ребят я не видел в сумраке тёмного угла, но по голосу Альберто чувствовалось, что ведущий разработчик группы IDEAI уже успел загрузиться.

- Так вот, я и говорю! Ещё только среда, а винные полки "Меркадоны" уже пустые! Вот где собрались все алкоголики мира! 
- Отгадайте загадку! - крикнул я, - Два кольца, два конца, а посередине - ножницы! 

Сэм долго на меня смотрел, будто увидел приведение, потом повернулся к испанцам и перевёл всю сказанную мной чепуху на английский, сопровождая комментариями по поводу русского фольклора. Воцарилось молчание.

- Чел, ты только что обрушил самый крутой вычислительный центр Европы, - на полном серьёзе произнёс он, показывая на Хосе и Альберто, а потом повернулся к офигевшим парням и на английском продолжил объяснять, - этот молодой человек придумал первую в мире рекурсивную загадку. Рекомендую включить ей в тест вашей нейросети.

Боря расхохотался. Испанцы ничего не поняли, но тоже заулыбались. 

- Это что-то русское, да? - догадался Хосе. 
- Молодой человек, - медленно сказал мне Альберто, - если вы будете дальше такие шутки шутить, вы долго не проработаете у нас. Возможно (он икнул) я не понимаю чего-то, культурные разрывы и... и так далее. Но в нашей работе всё должно быть чётко определено и понятно. Стерильно. Я не допущу, чтобы какие-то неоднозначные данные, рождённые в чьей-то голове, попадали в обучающие выборки. А то, не ровен час, и HEAL заговорит с русским акцентом?

Тут уже засмеялись все. 

- А вот дайте ей голос и посмотрим, - ответил я. 
- Вот ты и дай ей голос, Кузнечик, - пробасил Боря. Альберто медленно кивнул: 
- Хосе давно хотел её немножко "оживить", так что мы не против. Добавь голосовой декодер. Чтобы голос был приятный, а не как у того администратора на входе, - он указал жестом за спину, - я знаю его мать, мужика, который владеет этим г... гадюшником. Рикардо зовут. Слышал его голос? Подойди к нему, спроси чего-нибудь, только не ржи-и-и.. а то выкинет к чёрту на улицу. 
- Знаешь его отца, ты хотел сказать? Мужик, отец? - уточнил Сэм, пеняя на языковую особенность. Но Альберто с невозмутимым видом развеял все сомнения: 
- М-м-ать, Сэм. 

Тот смотрел на него и молчал, как будто что-то пытаясь понять. Наконец, он открыл рот: 
- А-а-а. Вот ты о чём... Ну-у, Европа, всё-таки... 
- Да, Европа. 
Сэм молча уставился на Альберто. Ни один мускул не дрогнул на лице того. 
- Меня сейчас стошнит, - краснея сказал я и попытался выйти из-за стола, но Сэм схватил мою ладонь и прижал к столу, другую же свою руку он установил локтем на столешницу и, уперев на неё свой подбородок, совершенно спокойно продолжил: 

- Как роды проходили? 

Я опустил голову на стол, ибо слушать этот бред и наблюдать любопытный взгляд Сэма без хохота не мог. Альберто вознамерился уничтожить весь наш запас пиццы и продолжал жевать, глядя в тарелку, периодически запивая порции красным сухим: 

- Тяжело проходили, - чавкал он, - кесарево делали. 
- Откуда тебе это известно? 
- Рикардо сказал, конечно. 
- Я думал, ты видел. 

Разговор проходил спокойно, будто беседовали они о чём-то обычном. Я зажал своё лицо руками и старался не разразиться приступом ржача. 

- Нет, конечно, как я мог видеть? 
- Действительно, - покачал головой Сэм, - Зрелище, наверное, не для слабонервных. 
- Ещё бы, - деловито отвечал Альберто, - сейчас всех кесарят. 
- Подряд? 
- Ну да. 
- Что делается! - вздохнул Сэм, - Ещё вчера мужчины рожали естественным путём, а теперь... 
- Точно! - Альберто взмахнул треугольником квадро-формаджио, как Волдеморт - волшебной палочкой, -  Вот так европейцы и вымрут, все. Если мужчины разучатся сами рожать! 
- Знаешь, друг, я думаю они вымрут по другим причинам, не доступным пока для твоего разума. 
- Точно! Не всё нам доступно. А Рикардо - хороший мать, заботливый.

Я не выдержал и, красный, подскочив с места, рванул выхохатываться в туалет. Сэм остался сидеть, с безразличным видом проводив меня взглядом. 

- Вот такие дела у нас в Европе, - заключил Альберто.   
- Да-а, - протянул Сэм, - тяжело, но вы держитесь! А как сынок маму называет? 
- Рикардо. Мама Рикардо. 
- А папу как звать? 
- И папа Рикардо. И сына в честь него назвали... 

Сэм догнал меня в уборной. Я стоял и вытирал салфеткой мокрое от смеха лицо, а он подошёл ко мне, и глядя в зеркало каменным взором, монотонно произнёс:

- Я знавал одно семейство, всех их звали Буратино. Отец - Буратино, мать - Буратино, дети - тоже Буратино...

В уборной раздался грохот. Официанты (вместе с Рикардо-младшим) засуетились, думая, что прорвало трубу. Такое в старом жилом фонде Барселоны случалось сплошь и рядом...

---

- Ньевес! - крикнул Сэм, кивая на меня. Я стоял посреди танцпола, и мне было классно. Что он хочет? 
- Отведи, пожалуйста, его домой, - попросил её Сэм, кивая на меня. Я перестал улыбаться. 
- Меня? Зачем?

У меня появилась какая-то обида. 

- Тебе хватит! - крикнул мне Сэм и сверкнул глазами. 
- Это ты так решил?! Ты что, моя мама?! - крикнул в ответ я, злобно глядя на него. Он схватил меня за шиворот майки. 
- Иди домой, прошу тебя! Отдохни, поспи! 
- Сам отдохни! Сам поспи! - пытался я вырваться, и вдруг понял, что он прав. У меня кружилась голова, и я чувствовал, что веду себя не нормально. Мне действительно было уже "хватит". Ньевес, нехотя, взяла меня под руку и бесцеремонно потащила к выходу. 
- Почему ты тащишь меня? - закричал я, пытаясь освободиться. Она остановилась и посмотрела мне в глаза.

- Семирс прав, тебе хватит. Ты - несовершеннолетний, и ... 
- Прекрати это всё! - закричал я, - При чём тут возраст? 

Ньевес помолчала, а потом произнесла:

- А ты думаешь, не при чём? Я не знаю, что ты там сегодня пил, но это точно - не для тебя! 
- "Риоху" твою пил, - буркнул я, и, повернувшись, взял рюкзак и направился к выходу. Кто-то крикнул мне вдогонку "Счастливо, Тим!", то ли Боря, то ли Ваня. Я уже не поворачивался, ибо FPS мой резко снизился[8]. Пытаясь вспомнить, как выбираться из этого места, я очутился на балконе, выходящем во двор. Ночь дарила прохладу и свежесть. Озябнув в майке, я вытащил из рюкзака худи-безрукавку, напялил на себя и побрёл к выходу. Сзади раздались быстрые шаги. Ньевес догнала меня.

- Возраст тут ни при чём, Тим. Просто... - она осеклась, - просто... Это место - не для тебя. Сэм может хоть до утра тут тусоваться, но тебе... 
- Что "мне"? - хамовато ответил я, обернулся и посмотрел ей в глаза. Несколько секунд мы так стояли и пожирали друг друга глазами.      
- Просто, не надо тебе быть здесь. И всё! - отрезала она, - Идём, я тебе покажу кое-что. Это гораздо интереснее, чем торчать в этом клубе. Пройдёмся по городу?

Поразительно! Она, похоже, звала меня на свидание? Я брежу? На Сан Антони мы зашли в небольшой круглосуточный супeрмеркадо за бутылкой питьевой воды, дабы утолить жажду и привести свои головы в порядок.

- Почему ты решила, что не надо мне там быть? - продолжил я разговор, когда мы отправились дальше. Меня жгло. 
- Тим, ты... - Ньевес вдруг споткнулась. Я поддержал её, хотя был ниже её на пол-головы. Со стороны, наверное, было смешно смотреть на нас, как я её под руку веду. Или она меня ведёт? 
- Я - что? - продолжал я спокойно раскручивать тему, пытаясь услышать для себя что-то важное. Ньевес остановилась и снова посмотрела мне в глаза. Я мог бы глядеть в них бесконечно - такие чёрные, глубокие, на смуглом лице, в ночи и уличных огнях они будто искрились. Но она смущённо отвела взгляд и холодно ответила:

- Потому что ты не *такой* как все они. 
- А какой?

Она улыбнулась.

- Идём на площадь дельс Анжелс, сейчас там будет огненное шоу. 
- Какой? - упёрся я. 

Она, с улыбкой, вдруг схватила меня за торчащий вихор на голове и, играючи, притянув мою голову к своему лицу, засмеялась: 
- Упрямый, как el burro! Дурачок! Поймёшь потом, спасибо скажешь! Барселона... Не для тебя! Ещё пока - нет. 

Я ничего не понял. Обиделся на неё за el burro, но пошёл с ней, конечно же, потому что сам хотел этого. Гулять с Ньевес? Это - самое классное, что могло со мной сегодня приключиться! У Музея современного искусства, расположенного на площади Ангелов в Эль Равале, сейчас проходило то, что со стороны можно было бы принять за сильный пожар - площадь тонула в дыму, во все стороны летели фейерверки, с треском взрывались ленты петард, а в центре бегали группы крепких подвижных ребят в чёрных балахонах с капюшонами, крутили горящие чашки на цепях, плевались огнём, буквально кидали его руками, и всё это под непрерывный стрёкот барабанов. Они не просто бегали, там проходило какое-то действо сродни театральной постановке, которое должно было что-то символизировать, какое-то историческое событие на фоне готических руин. Я не знаю, но это море огня завлекало в себя, и ощущалось, что ты, даже стоя в стороне, всё равно находишься в центре этого пожарища и трескотни.

- Это самое интересное на "фиеста майор", Тим, - Ньевес развязала рукава своей толстовки и надела её на себя, - называется "коррефок", или огненный забег. Бежим! 

Она натянула на меня капюшон, схватила меня за левую руку и потащила в самое адово пекло шествия, туда, где изрыгали пламя пиротехнические фонтаны и карусели. Мы присоединились к какой-то очередной группе дьяволов с горящими красным светом глазами, рогами и вилами, из которых сыпались искры, скакавших по площади и выплёвывающих пламя, жар от которого я ощущал своими голыми ногами. Искры обсыпали меня, они попадали на сандалии, но я не замечал жжения - мы бежали, взявшись за руки, сквозь плотную завесу дыма и огня. И мне почудилось, на мгновение, будто я уже где-то видел, уже так где-то бежал, и что уже испытывал эти переживания. В каком-то забытом сне, а реальность вдруг пробудила эти забытые воспоминания. Странное ощущение, словно ты проживал всё это в прошлой жизни, и вот проживаешь этот яркий момент снова. Может быть, наша жизнь после смерти повторяется? Может быть нет никакого хода времени, как и нет самого понятия времени, а наше существование бесконечно замкнуто внутри самих нас?

- Мы спаслись от них, о небо! - кричала в восторге Ньевес, - Ещё немного, и эти бесы утащили бы меня в ад вместе с тобой, чико!

Мы вырвались из огненного плена и теперь шли по тихим зелёным улочкам к Рамбла де Каналетес, минуя толпы шумных людей, хоть было уже заполночь. 
- Скажи, что наш фестиваль - самый крутой в мире? А? - Ньевес по-дружески толкнула меня в плечо. 
- Скажу, - вздохнул я, - мне сравнивать не с чем. Вот, схожу на "Алые паруса", тогда скажу точно. Но, думаю, это всё разные вещи. 
- «Velas Rojas?» Что это? 
- Праздник выпускников школ Санкт-Петербурга. Провожают детей во взрослую жизнь. Самая светлая ночь, самый тёплый день лета, - ответил я задумчиво, - говорят, такого праздника нет нигде в мире.   
- Это мило, подарить школьникам целый праздник. У вас в стране как-то по-особому относятся к детям, мне кажется. 
- Может быть, - я посмотрел себе под ноги, - родители не менее достойны особого отношения. 
- Выпей из этого источника, - Ньевес махнула рукой в сторону фонтана, - по преданию, выпивший этой воды, влюбится в Барселону и вернётся сюда. 
- Надеюсь, меня не пронесёт от любви? - я засмеялся, подошёл к фонтану и поймал ртом струю тёплой воды.

Наконец, мы свернули с шумной Рамбла и вышли к Барселонете. Ньевес предложила прогуляться по набережной, где народ уже рассосался. С моря дул солёный тёплый ветер. Мелкие капли падали на моё лицо.

- О, дождик пошёл, - заметила Ньевес, - слёзы Святой Евлалии. 
- Что? - не понял я. 
- Слёзы Святой Евлалии, так называют дождь, если он случится на Ла Мерсе. Так получилось, что у города две покровительницы, Дева Мария Милосердная и предыдущая, Великомученица Евлалия. По легенде, римский наместник Дакиан пытал её крючьями за исповедание христианства, маленькую девочку тринадцати лет. Она не отреклась от веры, и пытки были всё страшнее и страшнее. Несколько суток пытали, пока не уморили невинное дитя. Менялось время, менялись люди. Новой покровительницей они выбрали Деву Марию, спасшую город от саранчи. Но и Евлалия осталась, просто теперь о ней не вспоминают, а Ла Мерсе отмечают каждый год. Вот и плачет Евлалия. Тогда дождь идёт в дни фиесты. 
- Красивая история, - после некоторого молчания ответил я. 
- Страшная история. У нашего народа много таких историй, одна другой страшней. 

Я хотел ответить, что в России тоже всякое бывало. Что и крючьями рвали, и на дыбу вешали, и на кол сажали. Но я не знал, как будет по-испански "дыба" (да и по английски - тоже), и уж тем более "кол" как орудие пытки. Три простые и страшные буквы. Я промолчал, ведь молчание иногда красноречивее любых слов. Так вот мы и шли, молча, сквозь ночную, изрезанную улочками Барселонету, пока не добрались до пляжа. Ньевес разулась, взяла босоножки в руки и босиком направилась к морю по липкому от дождя песку. 

- Вамос! - крикнула она мне весело, не оборачиваясь, и пошла в сторону рыбаков, сидевших рядом со своими светящимися в темноте спиннингами. Я тоже избавился от обуви и побежал её догонять, держа свои сандалии за ремешки. Песок уже остыл и отдавал приятную прохладу ступням.

- Не знаю, зачем я тебе это говорю, но я люблю гулять босиком, - произнесла она, когда я её догнал, - это своего рода - единение с природой, естественность. Она и делает нас непохожими на машины. Я вот думаю, Тим, куда мы так спешим? Почему люди так торопятся эволюционировать? Ведь потом, когда машины будут определять нашу судьбу, мы будем жалеть о тех днях, когда ходили босиком. Как о детстве, которое не ценили, и оно прошло, не оставив того, что могло бы оставить. 
- Потрясающе! - воскликнул я, - Мне то же самое сегодня говорил Боря, только другими словами. Вы сговорились?

Она остановилась и посмотрела внимательно на моё лицо.

- Будешь смеяться, но мне иногда хочется высказаться о своих переживаниях. И почему-то именно тебе. Не знаю, как это объяснить. У меня ощущение, будто ты... Брат мой, что ли?

Она ещё раз вгляделась в моё лицо и весело фыркнула: 
- Не-е-е-т! У меня нет твоих веснушек! Это лишь чувство. Ощущение. Ты какой-то странный. Не похожий на других ребят. В тебе нет пошлости, этой житейской вульгарности, от которой тошнит. Может быть, ты просто ещё мал... Прости, я несу какую-то белиберду! 
- Бывает, - ответил я, смущённо улыбаясь. 
- У вас есть такие праздники? - поинтересовалась она, имея в виду Ла Мерсе. 
- Есть, - ответил я, - но ты должна понять. Русские не настолько открыты, как вы. Я не знаю, почему так получается. Ты была в России на Новый год? 
- Я вообще не была в России никогда. 
- Так вот, примерно та же фиеста, только по-русски. Но знаешь что? Пробило полночь, идёшь по улице, и никто не кричит, не поздравляет, не хлопает. Не радуется, не улыбается. Какая-то унылость, желание пережить это, а не радоваться. Будто праздник у нас - лишь право на ещё один выходной день, и каждый его отмечает по-своему. А идём мы с пацанами по улице и кричим "С Новым годом!", и - опа! В ответ уже видишь улыбающиеся лица, и тебе кричат в ответ "С Новым годом!". Так сложно сделать это? Поделиться настроением с другими? Открыть свою душу и показать всем, что тебе хорошо? Нет. В России так не принято. Не знаю, почему и кем не принято. Но это хорошо заметно тем, кто ездил по миру, и у кого есть, с чем сравнивать. Это моё мнение, лично из того, что видел я, а видел я немного.   
- У меня такое ощущение, что вы - закомплексованный народ, - заметила Ньевес, - не обижайся, ради святых. Есть какая-то проблема у вас. Будто вы тяготитесь своей историей. Как сказал бы психолог, что-то вас не отпускает, какие-то блоки. Я знаю, о чём говорю, наша страна тоже имеет насыщенную разными событиями историю. И вы попали в ловушку исторических императивов, и сейчас не понимаете, что делать дальше. Но, при этом, внутри себя вы очень искренние и справедливые. Это заметно. 
- Заметно? - удивился я. 
- Не обижайся. Русские сложны и тяжелы для нашего мира. Ваши мысли, ваши мечты... Это что-то космическое! Здесь все куда пошлее. Но вы не хотите быть проще. Вы любите крайности: или то, или это. Вам нужно чёрное и белое, добро и зло, должно быть чёткое, вам понятное разделение. Вы пытаетесь сделать ваш сложный мир проще и понятнее для себя. Иногда наоборот, усложняя его. Иногда вы наивные, как дети, иногда - пугаете. Бросаетесь из крайности в крайность. Боитесь середины. Боитесь успокоиться. Не имея себя, себя потерять боитесь.   
- Не имея себя? - я удивлённо вскинул брови, - Это как? 

Слёзы Святой Евлалии падали на задумчивое лицо Ньевес, обращённое в сторону моря, заставляя его блестеть в свете ночных фонарей набережной серебристыми искорками. Её рубашка под толстовкой намокла и прилипла к телу, обозначив контуры молодой, упругой груди.

- Не обижайся, - продолжала она, - вы не имеете идентичности. Вы, русские, просто растворяетесь в этом мире. Впитываете его, пытаясь быть везде. Со всеми дружить, всех любить, обо всём беспокоиться. Быть справедливыми. Это прекрасно! Ничего плохого нет в том, чтобы пытаться объять весь мир. Вам не нужна идентичность. Вы это - мир, вы - русские. И всё. Многие ненавидят вас за то, что не могут быть такими. А вы - можете!

---

Уже не вспомню, как мы добрались до квартиры на Каррер д`Орта. Я скинул сандалии и тут же, в темноте, впечатался мизинцем ноги в ножку дивана. Стиснув зубы от боли, я поскакал на одной ноге и рухнул на кровать в спальне Сэма. Проснулся я от того, что солнечные лучи медленно нагревали мой лоб. Я открыл глаза. Рядом со мной тихо посапывала Ньевес, накрывшись простыней. Я лежал раскрытый, в одних шортах. На полу валялась наша одежда.

И тут я испугался.

Я не помнил ни-че-го! Вскочив с кровати, я выбежал на лоджию и плюхнулся в мокрое от ночного дождя кресло. Это был какой-то железнодорожный тупик с кучей бетона в конце, не предвещавший мне ничего хорошего. У меня в кровати лежит взрослая дама шикарнейшей наружности и громаднейшего интеллекта, а я ничего не помню и не знаю, что делать дальше! Бошка гудела: вчерашнее сухое красное передавало привет. Сердце учащённо билось. Я сидел в кресле, уткнувшись лицом в колени, когда на балкон, легко ступая босыми ногами по плитке, вошла она. Подняв на неё взгляд, я вдруг почувствовал, как кровь мощной волной ударила мне в лицо, а ладони вспотели моментально. На её лице играла хитрая улыбка: она что-то знала!

-  Buenos dias! Как спалось? - пропела она, подошла к парапету, упёрлась на него руками и потянулась, по-кошачьи выгнув спину. 
- Я не помню ничего, что было ночью. Нуу... С того момента, как мы пришли, - я начал с оправданий. 
- А знаешь, почему? - она вдруг развернулась ко мне, усмешкой разглядывая меня. Одета она была так же, как и вчера - белая рубашка, расстёгнутая почти до груди, и шорты. Эта белая рубашка в лучах утреннего солнца будто светилась каким-то магическим светом, создавая вокруг Ньевес ауру. А, может быть, у меня просто плыло в глазах.   
- Почему? - у меня ёкнуло сердце, предчувствуя что-то нехорошее. 
- Ты не помнишь ничего потому-у... Потому что вчера ночью... ничего и не было!

Она произнесла это, будто скороговорку, а потом замолчала, с серьёзным лицом вглядываясь мне в глаза и ожидая реакции. А реакция не заставила себя ждать. Художник вряд ли сыщет название тем цветам, которые пробежали в тот момент по моему лицу. Там, судя по ощущениям, была вся палитра, от карминового до бордового. Осознавая, что выгляжу сейчас полным эступидо, я принял решение не только выглядеть, поэтому не нашёл ничего глупее, чем спросить жалобным, по-детски звонким, дрожащим голосом:

- *Совсем ничего*? 

Ньевес, мило улыбаясь, неторопливо взяла стоящий в углу лоджии рулон обоев, подняла его, и, размахнувшись, со всей силы шандарахнула этим рулоном меня по голове. Раздался треск, из рулона полетела пыль и сухие листья. Это был весьма неожиданный и болезненный урок, но мозги он вправил быстро.

- А ты что-то хотел? А? - захохотала она. Я схватился за голову. 
- Спятила, что ли?! Больно! - заорал я. 
- Что хотел, говори?! Чтобы было *что*?! 

Она снова размахнулась рулоном. Пришлось прикрыться лонгетой и попытаться спрятаться под стол, но на мою гудящую голову снова обрушился удар.

- Прекрати! - вопил я, - Это ты меня раздела?   
- В мокрой уличной одежде нельзя спать! Разве тебя мама не учила?! 

Я сбежал от неё в комнату, натянул на себя валявшуюся на полу майку. Так глупо я себя ещё никогда в жизни не чувствовал! А хохот сеньориты Гарсиа мелодичным звоном летел с залитого  солнцем балкона. 

- А сама почему в уличном спала? - крикнул я ей, раздражённо. 
- В уличном?! 

Со стороны это выглядело, наверное, весьма комично, и следовало бы тоже похохотать вместе с ней, но улыбнуться я не смог, мешало дурацкое чувство стыда. Ньевес угарала надо мной из лоджии, а я сидел на диване и дулся на себя. Раскатал губу, называется!

- Ты такой смешной, чико! - донеслось с балкона. 
- Обхохочешься, - с досадой проворчал я, чувствуя, как моё лицо пылает, - скрямбл будешь? 
- Конечно! - продолжала она смеяться, - А Семирс прав: тебя, действительно, "коротит"! 

И она снова залилась чистым смехом. Стиснув зубы, я со всей ненавистью принялся здоровой рукой кидать яйца в сковородку, разбивая скорлупу о металлическую пряжку фиксатора ортеза. Увлёкшись, сделал даже больше, чем надо. Интересно, что этот жук ей там наплёл про меня?

Вскоре приехал и Сэм, уставший и какой-то мятый. 

- Хорошо, что вас там не было, - хрипло произнёс он, напившись воды из бутылки, - в клуб пришли какие-то геи и праздник закончился.

И тут я заметил, что костяшки на его кулаках изодраны, нижняя губа опухла, а ноги в синяках и ссадинах. Сэм имел КМС по самбо, и я не завидовал тем геям, которые испортили ему праздник. Сожрав яичницу, как был в уличном, не раздеваясь, Сэм рухнул на диван и уснул.

По улице Орта с грохотом шли барабанщики. Фестиваль продолжался.

---

[1]: Лидер команды (англ.), в программировании - ведущий разработчик, руководитель команды разработки.
[2]: Бестолочь (исп.)
[3]: Здесь отсылка к книге Толкиена "Властелин колец": фиал, подаренный Галадриэль Фродо Бэггинсу, спасший его в тёмных пещерах Шелоб.
[4]: А как было? Теперь ты расскажи? (исп.)
[5]: Отсылка к названию видеоигры "Serious Sam".
[6]: Стили электронной музыки.
[7]: Drum and bass, стиль электронной музыки.
[8]: В видеоиграх: скорость "перерисовки изображения", кол-во "кадров" в секунду (frames per second), условный показатель скорости игры на компьютере с учётом "железа", при нехватке вычислительных ресурсов изображение начинает "тормозить", а игра идёт рывками. Здесь главный герой имеет в виду особенность воздействия алкоголя на его мозг, когда ему кажется, что он всё соображает, но "управлять" игрой с таким низким FPS становится трудно.

---

Текст адаптирован для сайта PROZA.RU. Оригинальная вёрстка и информация об авторских правах доступны по внешней ссылке, размещённой на странице автора http://proza.ru/avtor/mrald. Некоторые символы могут отображаться некорректно.

Использование текста без указания АВТОРА (Кальянов Дмитрий) и ИСТОЧНИКА (proza.ru) запрещено.

Автор НЕ ДАЁТ своего согласия для использования данного текста при обучении нейросетей, вне зависимости от их местоположения и государственной принадлежности.

Данный текст является художественным вымыслом, все совпадения случайны.

---

Следующая глава: пишется