Зощенко Капитан Мнемо

Следующее погружение – мелководье детства, всё хорошо видно, прозрачно и светло. Мы идём по маршруту Михаила Зощенко. Он вспоминает, точнее ребёнок устами взрослого рассказывает о разных случаях из детства. Чаще всего постыдных, сложных, связанных со стыдом и раскаянием.  Каждый рассказ – проступок: съёл чужое яблоко, продал чужие калоши, чтобы купить мороженое. В конце каждой такой истории – наказание, но и урок, мораль, вначале произнесённая кем-то из взрослых(в основном, папой), а затем взятая за основу самим ребёнком.
Зощенко выбирает что-то постыдное, не радостные и весёлые моменты, а те случаи, когда он совершил ошибку, попался и сделал какой-то важный и нужный для себя вывод.  Память даёт уроки, память здесь выступает в роли наставника, который напоминает о том, как не надо. Но этим рассказы Зощенко и отличаются от записок того же Носова в «Повести о моём друге Игоре». Там дедушка выступал как регистратор удивления, он составлял своеобразный протокол развития и взросления, не ставя перед собой задачи оценивать нравственную составляющую поступков ребёнка, да и тот был слишком мал. У Зощенко всё по-другому, не просто рассказ о том «как я встретил собаку», а о том, как «я взял чужое, а потом всё открылось». Это не про ностальгию или стремление сохранить память о детстве. Это память – урок, память – учитель.
Но почему мы так хорошо знаем и помним рассказы Зощенко о Ляле и Миньке? И почему повесть Носова остаётся в тени, фактически неизвестным произведением знаменитого детского писателя? Может быть, дело в том,  каждый рассказ Зощенко заканчивается каким- то выводом?
• «И теперь я ни разу больше не съел чужого яблока».
• «И теперь, кушая мороженое, я думаю: заслужил ли я его?»
• «И дал себе слово всегда говорить правду».

Память у Зощенко не архив, не чулан, полный старых, покрытых пылью вещей. Память – система правил,  так сказать, написанных своей кровью. Ошибки – это больно, за ошибки приходилось платить и расплачиваться, и вот память была выбрана в качестве предохранителя, защитной системы, которая при случае должна напомнить: так делать нельзя, помнишь, что было в прошлый раз?
Поэтому Зощенко не реконструирует прошлое, а скорее использует его как руководство к последующим действиям. Нет дистанции, нет отчуждения, Зощенко не ныряет так глубоко как Беньямин, в доязыковой слой, нет, и Лёля и Минька достаточно взрослые для того, чтобы принимать решения и нести за это ответственность.
Но если оставить только стыд, только ощущение постыдного проступка, то это будет драма. И вспоминать, а тем более писать о таком – ой, как нелегко, непросто. И Зощенко пишет смешно, используя преувеличения, работая с деталями, детской, трогательно-наивной интонацией.  Важно, что он может улыбнуться над этим, над собой сам. И рассказать такую историю без напряжения, скованности.  Смех смягчает стыд, а может они уравновешивают друг друга. Без смеха – это травма, без стыда – плохой поступок, оставшийся незамеченным, а значит тут уже и нет места морали, нет урока.  Зощенко не перерабатывает смех в юмор, смеяться над грехом не просто глупо, но и опасно; он по-доброму улыбается, и этого довольно.
Почти в каждом рассказе появляется отец, который произносит золотые слова, так Зощенко назовёт одну из своих историй.  Но кейс закрывают не кем-то сказанные, пусть даже самые мудрые слова, кейс закрывает их правильное понимание. Герой раз и навсегда уясняет для себя, что «буду делать хорошо, и не буду плохо». Чем это ценно для нас?
Погружение на уровень Зощенко – извлечение уроков из прошлого. И если мы пробуем вспомнить какой-то случай из детства, то не в свете того «как именно и когда я накосячил», а «какой урок я из этого извлёк».  Если золотые слова тогда не были услышаны, значит надо сказать их сейчас. Это не подмена, не подлог, так мы закрываем свои кейсы, правильно заканчиваем  свои истории.
Мораль не враг, если она вырастает из реальной ситуации, если она – из живого опыта.  Мы не поучаем других, мы никому ничего не навязываем, но если нам интересно проработать такой подход, то попробуем найти и произнести те самые золотые слова.
Зощенко – безжалостен, он не пишет, что был маленьким и глупым мальчиком. Просто был. Жадным, глупым, лживым ребёнком. И вот что из этого выходило. 
Что ещё мы можем взять на заметку? В воспоминаниях Зощенко есть постоянные герои, повторяющиеся конфликты, есть финальные формулы, которые делает тот же человек, но уже взрослый, умудрённый опытом. Есть то, что можно назвать летописью одной семьи, когда в разных эпизодах проявляется что-то общее для каждого участника событий.
Итак, этот Зощенко, такой Зощенко – вроде неглубоко, вроде прозрачно. У него есть совсем другое произведение «Перед восходом солнца», но там совсем другая глубина. На ту локацию мы отправимся, но несколько позже.
Теперь несколько слов о предыдущих авторах, капитанах мнемо, к Зощенко ближе всего Носов и его «Повесть о моём друге  Игоре». Беньямин – случайное погружение, течение потащило нас не туда, на такую глубину мы будем заходить гораздо позже, ведь там не только доязыковой слой, довербальное восприятие, но и ощущение необратимости, тень грядущих бедствий и потрясений, о которых вспоминающий не всегда знает, но мы – глядящие из будущего, знаем до мельчайших деталей.
Итак, Зощенко и Носов. Они не пишут мемуары в привычном понимании этого слова. Нет сюжета, нет хронологически связанных событий. Есть что-то напоминающие вспышки памяти, флэшбеки, россыпь, может быть даже осколки. Полевые заметки, записи в дневнике без даты. Они не объясняют, не пытаются что-то истолковать или расшифровать. Носов удивляется и пытается запечатлеть чужое детство, что как вода утекает сквозь пальцы. Зощенко пересказывает самого себя – и смеётся. Ребёнок для Носова – как явление природы, феномен, а потому за ним нужно наблюдать, изучать его, пытаться классифицировать. Для Зощенко – ребёнок несмышлёныш, маленькая обезьяна, зверёк, которого ещё нужно приручить, правильно воспитать, чтобы из него не вышло животного или чего ещё хуже – зверя. И для этого нужна совесть,  а потому Зощенко не боится выглядеть плохим, не боится осуждения и порицания. Каждый рассказ бьёт в одну точку – смотри, вот правило, запомни его! Зощенко занимается педагогикой, но это не бесит потому, что выглядит живым, настоящим, вынесенным из своего опыта. И в рассказах Зощенко есть учитель, который приходит, всё исправляет, если надо отбирает игрушки, но и говорит правильные, золотые слова. Без него истории разваливаются, попробуйте прочитать любую из них так, словно этих слов нет? Что тогда получится? Анекдот, байка, забавный случай, которых на самом деле – пруд пруди.
Зощенко делает правильные выводы, именно поэтому каждая его история – это правильно закрытый кейс. Стыд, смех и мораль уравновешивают друг друга. Любой рассказ о Лёле и Миньке без смеха – это драма, без стыда – фарс, без морали что-то пустое и бессмысленное.