Та, что кружилась

Апрель в тот год выдался дрянной — из тех, что не приносят облегчения, а только выскребают из углов старый мусор вместе с остатками нервов. Город задыхался от сырости, и казалось, что дома стоят по колено в ледяной каше, не в силах пошевелиться.
Она жила в серой пятиэтажке, в крайнем подъезде, где вечно пахло мокрой штукатуркой и чьим-то забытым одиночеством. Она не входила в этот мир, она в него врезалась. Знаешь, есть такие люди — как сорвавшийся трос: звонко, опасно и оставляет глубокий след на всём, чего касается. Она проходила через наш двор, и он словно съёживался, покрываясь невидимыми зазубринами. Мы все тогда чувствовали себя немного поломанными.
Я до сих пор помню её взгляд. В нём не было той глянцевой чистоты, о которой пишут в дамских романах. Там была густая речная взвесь, что-то застоялое, древнее и чертовски притягательное. Это был не страх перед бедой, а тот необъяснимый трепет, который испытываешь, стоя на краю обрыва: тянет вниз, и ты уже почти согласен.
Она любила кружиться на пятачке между гаражами, под старыми тополями. А на ветках сидели вороны — мокрые, злые, они орали так, будто проклинали это время года. А она просто смеялась им в тон.
Теперь я смотрю в окно и вижу всё ту же картину. Апрель по-прежнему пытается казаться многообещающим, суетится, гоняет птиц по небу. Но веры ему нет. Он врёт так же вдохновенно, как и двадцать лет назад. Я мог бы попытаться узнать, куда её занесло, в чьих ещё жизнях она оставила свои рваные отметины, но зачем портить финал?
Город раздулся, стал чужим и непролазным. Раньше он казался белым листом, который можно было скомкать и бросить в карман. А теперь — попробуй, перейди его вброд в такой ливень. Захлебнёшься в первой же подворотне. Дождь теперь липнет ко мне, как старый знакомый, заходит в лифт, дышит в затылок.
Была она на самом деле или я её выдумал из этой апрельской мути? Неважно. Шрамы на старых тополях во дворе никуда не делись. И, похоже, именно поэтому я всё ещё здесь.