Тень на двоих

Он возвращался домой всегда одинаково. Сначала в коридоре раздавался звук поворота ключа, потом слышался шорох пальто, падающего мимо вешалки.

Она знала эту последовательность наизусть.

Он входил, и пространство наполнялось запахом спирта. Она смотрела на него, и сердце ее сжималось от нежности, острой, как осколок бутылочного стекла, который не вытащить, не поранившись еще больше.

— Ты сегодня пил? — спрашивала она, хотя ответ плавал в его расширенных зрачках.

— Это просто усталость, — говорил он, отводя взгляд. — Я работал.

Ложь была очевидной, но она верила. Вернее, заставляла себя верить.

Она помнила его другим — несколько лет назад, когда он мог подхватить ее на руки, кружить по комнате и они смеялись так, что соседи стучали в батареи. Тот мужчина еще жил где-то внутри этого, но алкоголь замуровал его в склеп из собственного молчания. И она, словно монахиня у алтаря, каждый день приходила к этому склепу, ожидая чуда воскрешения.

Она пыталась бороться, спасти его. Бесполезно. Он не хотел чтобы его спасали.
 
Иногда ночью она просыпалась и смотрела на него. Он дышал тяжело, с присвистом, и лицо его даже во сне было напряженным. Ей хотелось растолкать его, крикнуть: «Где ты? Вернись! Мы же хотели уехать к морю!». Но крик застревал в горле, превращаясь в беззвучный спазм.

В этот вечер он был особенно пьян. «Ты чего такая торжественная? — спросил он с порога. — Святая, мать Тереза... Думаешь, я не вижу, как ты меня ненавидишь?»

Это была неправда, но и не ложь. Это была любовь, от которой выворачивает наизнанку.

Он прошел на кухню, сметая с полки ее любимую чашку. Достал из-за пазухи мутную, початую бутылку, грохнул ею о стол.

— Смотри! Вот она, истина в стекле. Ха, ха. А ты... ты со своей верой... ты просто боишься признать, что жизнь — дерьмо.

Она молчала. В висках стучала кровь. Она смотрела на его трясущиеся руки, на капли, которые он, зачерпнув стаканом, расплескал по скатерти. Он залпом выпил стакан и вдруг обмяк, уронив голову на скрещенные руки. Плечи его вздрагивали — не от слез, а от мелкой, унизительной дрожи. Копия человека. Восковая фигура в музее ужасов.

И тогда она приняла решение. Внутри нее рухнул мост, который она строила все годы его зависимости — мост из терпения, ночных молитв и неотправленных писем. Она подошла к столу. Взяла его стакан. Тот самый, с липким дном и мутными разводами по граням.

— Налей мне, — сказала она.

Голос прозвучал не громко, но отчетливо. Он поднял голову. В его мутном взгляде мелькнуло что-то похожее на ужас. Он смотрел на нее, и впервые за долгое время он был трезв — трезв в своем изумлении.

— Что?..

— Налей мне, — повторила она, и губы ее искривила улыбка полной, абсолютной свободы. — Я больше не хочу быть здесь одна.

Она протянула руку, глядя ему прямо в глаза. Теперь они были равны. Две тени, потерявшие свои тела. Он молчал, не в силах пошевелиться, и только желваки ходили по его скулам.

Она сама взяла бутылку. Горлышко звякнуло о край стакана. Выпила. Не поморщилась. Поставила стакан рядом с его.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь я с тобой.

Он не ответил.

Она пододвинула к себе бутылку и налила еще.