Красная зона. Глава 2. Сутяжный

Воронов проснулся от звука, которого никогда не слышал раньше. Металлический скрежет, нарастающий, как сирена, только глухой и вязкий — будто кто-то водил железным прутом по бетонному полу. Через несколько секунд он понял: открывались кормушки в дверях камер. Но здесь, в общем бараке, не было отдельных камер. Тогда что?

— Подъем, малахольные! — Голос дневального, молодого, с ломающимся баском. — Пять минут на туалет. Всё по-быстрому.

Скрежет повторился — это открывали решетчатые двери в общий коридор, отсекая барак от остальной зоны. Система блокировки. На ночь здесь закрывали всех, как зверей в клетке. И только утром выпускали наружу — под присмотр, под дула, под высоченные стены.

Воронов сел на шконке. Шея затекла, спина ныла — жестяной матрас, набитый чем-то, напоминающим морскую траву, не давал ничего, кроме ощущения собственных позвонков. Он огляделся.

Барак встретил его утром другим. Вчерашний полумрак рассеялся, сквозь грязные окна пробивался серый предрассветный свет, и теперь Воронов видел каждую трещину на стенах, каждое пятно на полу, каждое лицо. Пятьдесят — шестьдесят человек. Лежат, сидят, стоят. Никто не спешил. Никто не толкался. Порядок, которого не было в приказах, существовал здесь сам по себе, как закон тяготения.

— Туалет там, — кивнул сосед слева, пожилой мужик с желтым лицом и водянистыми глазами. — По одному. Сначала свои, потом чужие. Ты пока чужой.

Свои — это те, кто из этого барака. Чужие — из других. Простая геометрия выживания. Воронов кивнул и пошел в конец длинной комнаты, где за ширмой из рваной простыни угадывались очертания сортира.

Никто его не остановил. Никто не окликнул. Но он чувствовал взгляды — десятки взглядов, липких, оценивающих, словно он был мясом на прилавке, а они — голодными псами. Вчерашнее знакомство с Багирой дало ему временный иммунитет. «Жить будешь пока» — не амнистия, а отсрочка.

В туалете не было кабинок. Просто дыры в бетонном полу и ржавая труба с краном без вентиля. Воронов умылся ледяной водой, пахнущей хлоркой и железом. Вытер лицо подолом робы — полотенец здесь, конечно, не выдавали.

Когда вернулся, в бараке уже раздавали завтрак. Бачок на колесиках, черпак, алюминиевые миски. Очередь — молчаливая, без толкотни, но с жесткой иерархией: первые черпают те, кто у дальней стены, потом середняки, потом уже все остальные. Воронов встал в хвост.

— Не туда, — шепнул тот же желтолицый сосед. — Ты к тем. — Он показал глазами на группу у окна. Человек пять, сидели на корточках, курили самокрутки. Багиры среди них не было. Но взгляды — такие же пустые.

— Почему? — спросил Воронов.

— Потому что ты — сутяжный.

Слово ударило, как пощечина. «Сутяжный» — в тюремной иерархии тот, кто не признает воровских законов, кто пытается жить по своим правилам, кто не занимает четкой позиции. Опущенные, петухи, козлы — это одно. У них есть место, низшее, но определенное. Сутяжный — хуже. Он — никто. Он — пустота. Его можно прессовать, бить, отбирать еду — и за это никто не спросит.

— Кто решил?

— Багира, — ответил сосед и отвернулся.

Воронов перевел взгляд на группу у окна. Теперь он понял, почему они смотрели именно так — как на добычу. Ему отвели роль жертвы. Отвели с самого начала, еще до прибытия. Поселили в шестой барак, к отказникам и беспредельщикам, к тем, для кого закон — пустой звук, а сила — единственный аргумент. И навесили ярлык «сутяжный». Значит, любой, кто подойдет, может его ударить. И никто за это не ответит.

Он взял миску. Каша, жидкая, серая, с редкими вкраплениями чего-то, отдаленно напоминающего мясо. Воронов сел на свою шконку. Ел медленно, ложкой из тонкого алюминия, стараясь не смотреть по сторонам. Но краем глаза видел — его рассматривают. Оценивают. Ждут.

Первый удар пришел через двадцать минут.

Неожиданно. Когда Воронов отнес миску к бачку и повернулся, чтобы идти обратно. Удар в солнечное сплетение — резкий, поставленный, профессиональный. Дыхание перехватило. Он согнулся, но не упал — успел схватиться за край бачка.

— Смотри куда прешь, сутяжный, — лениво бросил голос сверху.

Воронов поднял голову. Парень лет двадцати пяти, крепкий, с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазами. Стоит, руки в карманах, на губах — ухмылка. Вокруг — молчание. Никто не вмешивается. Никто даже не смотрит прямо — все делают вид, что ничего не происходит.

— Я спросил, — парень наклонился ближе. — Куда прешь? Может, тебе помочь, а? Может, тебе вообще помочь — из жизни выйти?

Воронов выпрямился. Боль в животе еще пульсировала, но дыхание уже восстанавливалось. Он посмотрел в маленькие глаза и сказал тихо, так, чтобы слышали только двое:

— Ты меня не тронешь.

— Это почему же? — ухмылка стала шире.

— Потому что Багира велел мне жить. А если ты меня тронешь — ты против Багиры.

Парень замер. Ухмылка сползла. Он обернулся — на группу у окна, на других — ища поддержки. Не нашел. Кто-то кашлянул. Кто-то отвернулся.

— Ты… — начал парень.

— Я сказал, — перебил Воронов. И пошел к своей шконке.

Спина горела — ожиданием удара сзади. Но удара не было. Он сел, взял в руки алюминиевую миску — просто чтобы занять пальцы, чтобы не дрожать.

Желтолицый сосед скосил на него глаза. Уважение или страх — Воронов не разобрал.

— Ты откуда такие фокусы знаешь? — еле слышно спросил сосед.

Воронов не ответил. Он смотрел в окно, на красную стену, на колючую проволоку, на вышку с пулеметчиком, который сейчас, наверное, курил, прикрывая сигарету ладонью от ветра. Восемь лет оперативной работы. Три года в ОБХСС. Потом — в убойный отдел. Потом — особо важные дела. Он знал не фокусы. Он знал людей. Знал, что толпа — стадо, и управлять ею можно через страх. Знал, что любой конфликт — это переговоры, а любые переговоры — это поиск уязвимости.

Уязвимость парня была проста: он боялся Багиры больше, чем хотел самоутвердиться за счет новенького. Воронов нажал на эту кнопку. И пока — прошло.

Но это было только начало. Час назад ему в миску могли плюнуть. Завтра — ударить в спину. Послезавтра — просто перерезать горло во сне, потому что кто-то решит, что «сутяжный» мешает дышать.

— Они тебя сломают, — сказал сосед, заканчивая свою кашу. — Всех ломают. Вопрос — как быстро.

— Я уже сломан, — ответил Воронов. — Ломали один раз. Не вышло.

Он лег на шконку, закрыл глаза. До развода оставалось два часа. До встречи с администрацией — три. До встречи с Денисовым, тем самым свидетелем, ради которого он сюда попал — день, может, два.

Но сначала нужно было понять главное: почему его определили именно в шестой барак. Не в седьмой, не в третий, не в штрафной изолятор, куда обычно засовывают «неудобных». В шестой. К отказникам. К тем, для кого слово «закон» — пыль. К тем, кто должен был его убить, но пока только примеривался.

Это не было случайностью. В колониях такого уровня случайностей не бывает. Это был приказ. Сверху. Чей-то расчет — может быть, Седого, может быть, самого Рудакова, начальника зоны. А может быть, кого-то гораздо выше, в серых кабинетах с папками «Красная зона. Срок хранения — постоянно».

— Ты кому-то сильно мешаешь, — сказал вдруг сосед, будто прочитав его мысли. — Не просто так сюда. Сюда посылают тех, кто должен исчезнуть. Или стать другим.

— Каким другим?

— Послушным, — сосед усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы. — Или мертвым. Красная зона вариантов не дает.

Воронов открыл глаза. Посмотрел на потолок — серый бетон с разводами сырости, похожими на карту неведомой страны. Страны, где он теперь был гражданином. И где из гражданства был только один выход.

— Даст, — сказал он тихо. — Обязательно даст.

Развод — построение на плацу — было похоже на театр. Колонны заключенных, одетых в одинаковую серую робу, замерли ровными квадратами. Конвоиры по периметру, автоматы наизготовку. На трибуне — начальник колонии Рудаков, грузный, с красным лицом и маленькими усиками, как у комиссара из старых фильмов. Рядом — заместитель Белов, поджарый, с внимательными глазами, которые, казалось, видели всё и всех.

Рудаков говорил о плане, о дисциплине, о стремлении к исправлению. Его голос плыл над плацем, как манная каша — безвкусный, липкий, оставляющий неприятное послевкусие. Слова были правильными, даже красивыми. Но глаза не врали. В этих глазах Воронов прочитал только одно: вы все говно, и я — царь над этим говном.

Белов молчал. Стоял чуть сзади, руки за спиной, взгляд — в сторону бараков. И Воронов понял: это он здесь главный. Рудаков — вывеска, ширма, дымовая завеса. А Белов — мозг. Холодный, расчетливый, опасный.

Именно его Воронов когда-то подозревал в организации схемы по вывозу людей из колонии. Именно его фамилия всплыла в показаниях Денисова. И именно Белов сейчас смотрел в сторону шестого барака — туда, где стоял Воронов, затерянный в серой массе.

Их взгляды не встретились. Белов смотрел сквозь, выше, дальше. Но Воронов знал — он его заметил. И запомнил.

— Отряд номер шесть — на работы, — скомандовал старший конвоир. — Остальным — в отряды.

Колонна дернулась. Воронов пошел в своем квадрате, чувствуя спиной тяжелый взгляд. Он не обернулся. Потому что знал: если обернешься — проиграл.

Списанный опер. Сутяжный. Жертва, которой отвели месяц.

Они даже не догадывались, что у жертвы есть план.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.