Красная зона. Глава 3. Хозяин горы

Швейный цех оказался адом.

Не в переносном смысле. Буквально: сорок градусов тепла, пар от утюгов, запах горелой ткани и пота, монотонный грохот машин, от которого через час начинало трясти каждую клетку. Воронов сидел за третьим столом, втыкал иглу в серую робу, которую шили то ли для армии, то ли для психушки, то ли просто чтобы занять руки и убить время. Убить время — здесь это выражение обретало чудовищный вес.

Он работал. И наблюдал.

Шестой отряд разместили в дальнем углу цеха — подальше от окон, поближе к выходу. Логика конвоиров была понятна: трудные — под присмотром, не выкинут фокус. Но логика зоны была другой. Здесь, в цеху, начинали работать не только иглы и ножницы, но и шестеренки власти. Те, что поменьше — местные авторитеты, те, что побольше — смотрящие, и одна шестерня, самая главная, которая вращала всё.

— Восьмой стол, — тихо сказал Муха, парень, сидевший слева. Мухе было лет двадцать, он попал сюда за разбой, но глаза у него были не злые — затравленные. — Видишь?

Восьмой стол стоял у дальней стены, под вентиляцией, единственным местом, где было хоть чуть-чуть прохладно. За столом сидел мужчина. Обычный, в такой же серой робе, с таким же номером на груди — П-312. Но Воронов сразу понял: этот — не такой. По тому, как держал спину — прямой, как шомпол. По рукам — крупные, жилистые, но спокойные, лежащие на столе открыто, не сжатые, не спрятанные. По лицу — суровое, изрезанное морщинами, с тяжелой челюстью и седыми висками, которые резко контрастировали с черными, как смоль, бровями.

Павел Седов. Вор в законе. Хозяин этой колонии.

— На него не смотри, — прошипел Муха. — Заметит — плохо будет.

Воронов отвел взгляд. Но внимание осталось прикованным к восьмому столу. Он читал досье на Седова еще на воле — то, что удалось вытащить из архивов до того, как доступ закрыли. Три ходки. Первая — в восемнадцать, за кражу. Вторая — в двадцать пять, за разбой с нанесением тяжких телесных. Третья — в тридцать три, уже по воровской статье. На зоне — с самого начала. Ни дня на воле после последнего срока. И за эти годы — от шестерки до вора в законе, от рядового бродяги до человека, которому подчиняются несколько колоний в округе.

Седов не выглядел монстром. В нем не было ни пугающей мощи Багиры, ни холодной жестокости Белова. Он был — тяжелым. Как свинцовая плита. От него исходила уверенность человека, который не сомневается ни в чем: ни в своем праве, ни в своей силе, ни в завтрашнем дне, который наступит ровно тогда, когда он этого захочет.

Ланч — перерыв на еду — был единственным временем, когда все отряды смешивались. Столовая — огромный зал с железными столами, впаянными в пол, и табуретками, которые нельзя поднять — только двигать по полу, чтобы не использовать как оружие. Воронов шел в общей массе, чувствуя, как его толкают локтями, дышат в спину, давят со всех сторон.

— Сутяжный, — прошелестело справа.

— Сутяжный, — эхом отозвалось слева.

Слово ползло за ним, как привязанное. Багира сделал свою работу — ярлык приклеился намертво.

Воронов сел за свободный стол в углу. Еда — та же каша, что и утром, только холодная, с подсохшей корочкой, плюс кусок хлеба и стакан компота из сухофруктов. Он начал есть, не поднимая глаз.

И тут стул напротив скрипнул.

Кто-то сел. Воронов не поднял головы — сначала посмотрел на руки. Крупные, жилистые, спокойно лежащие на столе. Так не держат руки ни конвойные, ни заключенные. Так держат только те, кто привык, что весь мир крутится вокруг них.

Седов.

— Ешь, — сказал вор в законе. Голос низкий, чуть хрипловатый, без нажима. — Не стесняйся.

Воронов поднял глаза. Седов смотрел на него спокойно, без вызова, без агрессии — как смотрят на новую, но не очень интересную деталь в старом механизме.

— Спасибо, — ответил Воронов и продолжил есть.

Вокруг, казалось, замерло всё — разговоры, движение, даже воздух. Десятки глаз уставились на их стол. Восьмой стол — святое. К нему не подходили без приглашения. А тут сам Седов подошел к сутяжному. Сесть рядом с ним — это либо смертный приговор для Воронова, либо…

— Ты бывший, — сказал Седов без вопроса в голосе. — Я таких вижу. По выправке, по глазам. По тому, как ложку держишь.

Воронов положил ложку. Медленно.

— Давно не бывший, — ответил он. — Теперь я — Е-426.

Седов усмехнулся — одними глазами. По губам не скользнуло ни движения.

— Номер — это для ментов. А нам, бродягам, номера ни к чему. У нас свои имена есть. — Он помолчал, разглядывая Воронова. — Багира сказал, что ты — мусор. Что тебя списали, как бракованную деталь. Что ты сутяжный и жить тебе — до первого косяка.

— Багира много чего говорит, — ровно ответил Воронов.

Воздух стал плотнее. Седов несколько секунд смотрел на него — тяжело, как на допросе, — потом перевел взгляд на кашу в миске Воронова. Пустую уже.

— Ему верить можно. Багира не врет. Багира просто… интерпретирует. — Седов наклонился чуть вперед, и голос его упал до уровня, который мог слышать только Воронов. — А я хочу услышать правду от тебя. Без интерпретаций. За что тебя списали?

Воронов молчал. Не потому, что боялся — потому, что решал. Сказать правду — означает раскрыться перед врагом. Сказать ложь — он почувствует. А молчание здесь тоже имеет цену.

— Я задал вопрос, — Седов не повысил голос, но тон изменился. Точно так же, наверное, он говорил перед тем, как подписывать чей-то приговор. — В этой столовой я задаю вопросы только один раз.

— Вы меня не убьете, — сказал Воронов. — Пока.

— Умный вывод.

— Не умный — логический. Если бы вы хотели меня убрать, вы бы не подошли сами. Вы бы просто отдали приказ, и Багира его выполнил. Но вы подошли. Значит, я вам нужен живым. Пока.

Седов откинулся на табуретке. Скрестил руки на груди — жест, который у любого другого выглядел бы как защита. У него — как трон.

— А чего я, по-твоему, хочу?

— Узнать, — ответил Воронов. — Кто я, зачем здесь и что знаю. Потому что если знаю то, чего вы не знаете — вы мой должник. А у вора в законе не может быть должников. Он их или отдает, или стирает.

Тишина. Абсолютная. Даже звон ложек за соседними столами, казалось, замер.

Седов медленно кивнул. Один раз. Как судья, который вынес вердикт, но не спешит его озвучивать.

— Ты интересный, — сказал он. — В зоне это опасно. Здесь интересных перестают быть интересными быстро. Но мне нравится, как ты думаешь. — Он встал. Посмотрел сверху вниз. — У тебя месяц. Ровно. Потом я или забуду, что ты существовал, или… — Он не закончил. Просто отвернулся и пошел к своему столу, где его уже ждали двое — молчаливые, напряженные, готовые к любому приказу.

Воронов остался сидеть. Ложка лежала на столе — он даже не заметил, когда выпустил её из рук. Руки слегка дрожали. Только сейчас, когда опасность отступила, организм позволил себе слабину.

«Месяц. Ровно».

И это был не просто срок. Это был ультиматум. Седов проверял его. Проверял иерархию, проверял лояльность Багиры, проверял, кто он такой на самом деле — мусор, которого списали, или…

Или тот, кто может изменить баланс сил в колонии.

— Ты что, бессмертный? — спросил Муха, когда они вернулись в цех. В его глазах был настоящий ужас. — Он же мог… он же тебя… прямо там, при всех…

— Не мог, — ответил Воронов, беря в руки иглу. — Ему нужна информация. А я — единственный, кто ее знает. Пока.

— А после?

Воронов воткнул иглу в ткань. Ткань была серая, бесформенная, как вся их жизнь здесь. Но в сером, как известно, можно спрятать что угодно. Даже правду, за которой пришли.

— После, — сказал он, вдевая нитку в ушко иглы, — будет видно.

В дальнем конце цеха, за восьмым столом, Седов тоже взял иглу. Но не шил. Просто держал в руке, вертел между пальцами — опасная игрушка. И смотрел на Воронова. Не отрываясь.

Тот чувствовал этот взгляд спиной. Но не оборачивался.

Потому что знал: в красной зоне тот, кто оборачивается первым — проигрывает.

А он не собирался проигрывать. Не здесь. Не сейчас. Не этим людям.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.