Красная зона. Глава 5. Тридцать дней

Счетчик запустился на следующее утро.

Воронов понял это по тому, как изменились взгляды. Вчера еще в них было любопытство — опасное, хищное, но всё же любопытство. Сегодня — холодная определенность. Словно кто-то невидимый раздал команду: «Можно». Или: «Нужно».

Завтрак прошел без происшествий. Работа в цеху — тоже. Тишина. Затишье перед бурей — Воронов знал этот запах. Так пахнет в переулке за минуту до того, как из подворотни вылетит арматура. Так молчат свидетели за секунду до того, как дадут показания. Так дышит зона перед тем, как случится что-то необратимое.

Первая попытка пришлась на обед.

Воронов стоял в очереди за хлебом — серыми горбушками, которые здесь называли «кирпичами» за твердость и вес. Впереди — трое из пятого отряда, здоровенные, с бритыми затылками и одинаковыми татуировками на пальцах. Сзади — кто-то дышал в затылок, тяжело и ритмично.

Он не обернулся. Просто ждал.

— Э, сутяжный, — окликнул голос слева. Молодой, наглый, с кавказским акцентом. — Ты в очереди не стоял. Ты встал, когда уже все заняли места.

Воронов повернул голову. Парень — из тех, кого называют «черти»: худой, жилистый, с бешеными глазами и вечно дергающейся головой. Шестерка. Чья — неважно. Такие не думают — они выполняют.

— Я встал, когда подошла моя очередь, — спокойно сказал Воронов.

— А я говорю — нет. — Парень шагнул ближе. — А если я говорю нет, значит, нет. Ты здесь никто. Ты — сутяжный. Сутяжные хлеб получают последними. Если получают вообще.

Вокруг замерли. Даже очередь перестала двигаться. Десятки глаз смотрели на Воронова — кто с опаской, кто с предвкушением. Провокация была очевидной. Парня послали — проверить, как новенький реагирует на агрессию. Сломается — пойдет по наклонной. Даст сдачи — получит по полной.

Воронов взвесил варианты за долю секунды. Можно было промолчать, проглотить, отойти. Сохранить видимость мира, но потерять уважение. А в зоне потеря уважения — потеря всего. Можно было ответить — жестко, но в рамках. Но бить шестерку — всё равно что бить тень. На его место придет другой. И третий. И десятый.

Воронов выбрал третье.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он, глядя парню прямо в глаза.

— Сутяжный, — повторил тот, но уже не так уверенно.

— Я — человек, которого Седой позвал за свой стол. — Воронов сделал шаг вперед. Парень не отступил, но дернулся — едва заметно, как лошадь перед барьером. — Ты видел это. Все видели. И теперь ты, мелкая шестерка, хочешь проверить, насколько далеко я готов зайти, чтобы защитить то, что принадлежит мне по праву?

— По какому праву? — голос парня сел.

— По праву, которое дает Седой. — Воронов наклонился к самому его уху. — Спроси у Багиры. Он объяснит.

Парень сглотнул. Потом, не выдержав взгляда, отступил. Сделал шаг назад, другой, развернулся и исчез в толпе, расталкивая локтями зрителей.

Воронов взял свой хлеб. Отошел к столу. Сел. Ложка в руке не дрожала — только сейчас он заметил, что научился контролировать этот страх, загонять его в ту самую глубокую яму, где прятались все остальные чувства, которым не было места в красной зоне.

— Ты дурак, — сказал Муха, подсаживаясь рядом. — Теперь они будут проверять тебя снова и снова. Пока не найдут слабину.

— Не найдут, — ответил Воронов, разламывая хлеб.

— Найдут. У всех есть слабина. У тебя — тоже.

Воронов промолчал. Потому что Муха был прав. Слабина была. И она называлась Денисов.

Вторая попытка случилась вечером, в умывальнике.

Сортир и умывальник в шестом бараке были совмещены — длинное помещение с бетонным полом, ржавыми трубами и раковинами без кранов — вода лилась из дырок в стене, холодная, пахнущая хлоркой и железом. Воронов мыл руки — въевшаяся в поры пыль швейного цеха не оттиралась даже с мылом.

Дверь за спиной хлопнула. Он не обернулся — но по звуку шагов понял: трое. Тяжелые, уверенные, без попыток скрыть присутствие.

— Мойся, мойся, сутяжный, — сказал голос сзади. Знакомый. Тот самый парень из очереди. Привел подмогу. — Чистым легче умирать.

Воронов выключил воду. Повернулся медленно, не делая резких движений. Трое. Парень — слева, здоровенный детина с разбитым носом — по центру, и еще один, незапоминающийся, с пустым лицом — справа. Типичная уличная тройка: болтун, силач и молчаливый под страховщик.

— Советую тебе уйти, — сказал Воронов. — Пока можешь.

— О, слышали? — Парень засмеялся. — Советует он! А мы не хотим уходить. Мы хотим тебя научить уважению. Показать тебе твое место в этой жизни.

Он шагнул вперед. За ним — детина. Третий остался на месте — закрыл выход.

Воронов вздохнул. Глубоко, как перед нырком. И принял решение.

Когда парень замахнулся — не профессионально, размашисто, с открытой ладонью, — Воронов не уклонился. Он шагнул внутрь удара, сокращая дистанцию, и всадил кулак в солнечное сплетение. Парень осел, выпучив глаза, не в силах вдохнуть.

Второй удар — локтем в лицо детины, который только начал поднимать руки. Хруст, кровь, детина отшатнулся, схватился за нос, заорал.

Третий — молчаливый — рванул вперед, вытаскивая из-за пояса заточку. Воронов увидел её краем глаза — узкую, длинную, из обломка ножовки. Уклониться не успевал. Поэтому он сделал единственное, что могло спасти: бросился вперед, перехватил руку с заточкой, крутанул, ломая запястье, и — уже на автомате — вдавил заточку в бедро нападавшего. Неглубоко, не смертельно. Предупредительно.

Молчаливый взвыл, выпустил оружие, упал на колени.

Вся сцена заняла не больше пяти секунд.

Воронов стоял посреди умывальника, тяжело дыша, глядя на троих корчащихся перед ним. Кровь капала с его костяшек — своя или чужая, он не понял. В ушах шумело. Адреналин — старый знакомый, с которым он не встречался почти год.

— Я сказал, — проговорил он, обращаясь к парню, который уже начал приходить в себя. — Уходите. Пока можете.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Багира. Смотрел на Воронова, на троих на полу, на заточку в луже крови. Лицо — каменное. Ни удивления, ни злости.

— Разберите это, — бросил он через плечо двум своим. Те подхватили раненых, выволокли. Багира остался.

— Ты перешел черту, — сказал он Воронову. — Теперь ты не просто сутяжный. Ты — боец. Это хуже.

— Это — необходимость, — ответил Воронов. Он подошел к раковине, включил воду, начал смывать кровь с рук. — Они напали первыми.

— Они — шестерки. Их дело — нападать. Твое дело — терпеть. Ты не терпел. Ты ударил в ответ. А это значит, что правила игры меняются. — Багира помолчал. — Седой будет недоволен.

— Седой сам сказал, что я ему интересен. — Воронов выключил воду. — Пусть приходит и говорит, что ему не нравится. В лицо.

Багира криво усмехнулся. Впервые за всё время — не презрительно, а почти с уважением.

— Ты или очень смелый, или очень глупый, — сказал он. — Или и то и другое. Долго не живут такие.

— Я уже говорил: я не собираюсь жить долго. Я собираюсь жить столько, сколько нужно.

Воронов вышел из умывальника, прошел через барак к своей шконке. Никто не смотрел на него — все отводили глаза. Никто не хотел связываться. Никто не хотел становиться следующим.

Желтолицый сосед встретил его новостью:

— Тебя вызывают к Седому. Завтра утром. На сходняк.

— Какой сходняк?

— Общий. Со всех отрядов. — Сосед покосился на него с опаской. — Говорят, будут решать, что с тобой делать. Ты слишком много шума поднял. Слишком быстро.

Воронов лег на шконку. Глаза закрывать не стал — смотрел в потолок, на серый бетон, на трещины, которые складывались в странные узоры. Ему показалось, что одна трещина похожа на букву «Д».

Денисов.

«Держись, — снова подумал он. — Еще немного».

Тридцать дней превратились в двадцать девять. Но после сегодняшнего вечера счетчик мог обнулиться в любую минуту.

В красной зоне не выживают по закону.

Воронов знал это лучше других. Но у него был другой закон. Тот, который он сам себе написал. И по этому закону он собирался жить — столько, сколько потребуется.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.