Скоролето... написано верно

О птицах, резине и вспышках во тьме

В нашем селе жил старик по имени Самуил. Он был часовщиком. Он чинил старые механизмы, которые никто уже не носил. Карманные часы, настенные, башенные. Он мог разобрать любой механизм, почистить каждую шестерёнку, смазать каждую пружинку. Но, как ни странно, он никогда не носил часов на себе. Когда его спрашивали: «Дедушка, ты же часовщик, почему у тебя нет часов?» — он улыбался беззубым ртом и показывал на небо: «Вон они. Солнце. Луна. Звёзды. Самый точный хронометр. А эти железки — они только создают иллюзию, что ты управляешь временем». Я тогда не понимал его. Мне казалось, что часы — это и есть время. А теперь, оглядываясь назад, я понимаю: он был прав. Время — это птица, которая никогда не садится на ветку. А мы — дураки, которые строим для неё клетки и удивляемся, что она улетает.

Скоролётность... Какое слово. Я слышу в нём свист ветра, стук колёс поезда, шум крыльев. Скоролётность — это когда утром ты думал о вечности, а вечером вспоминаешь утро. Это когда ты просыпаешься в понедельник, моргаешь — и уже пятница. Ты не понимаешь, куда делись дни. Они просто исчезли. Как деньги в кармане, в котором дырка. Как дым из папиросы. Как голос любимого человека, который ушёл, когда ты отвернулся на секунду.

Мгновение длится вечность, пока ты его проживаешь, и исчезает, когда ты оглядываешься назад. Помнишь тот миг, когда ты впервые взял её за руку? Он длился, как казалось, целую жизнь. Ты чувствовал каждую секунду, каждое биение пульса, каждое движение воздуха. Ты был внутри этого мгновения, как муха в янтаре. А теперь, когда ты оглядываешься на это мгновение, оно уже не длится. Оно съёживается до размера точки. До картинки, которая не движется, не дышит, не пахнет. Ты помнишь, что это было. Но ты не можешь вернуть ту длину. Потому что мгновение — это не отрезок времени. Это состояние души. А душа, как известно, не измеряется секундами.

Лето пролетает быстрее, чем успеваешь понять, что оно началось. Я помню это лето, когда мне было шестнадцать. Я лежал на траве и смотрел в небо. Я был уверен, что это лето никогда не кончится. Я был уверен, что я буду лежать так вечно, жевать травинку, смотреть на облака, и никакая осень не придёт. Но осень пришла. Как всегда. Не спросив разрешения. И теперь, когда я смотрю на то лето, оно кажется мне не длиннее, чем один вздох. Я даже не уверен, что оно было. Может быть, я его просто придумал? Может быть, все наши воспоминания — это просто попытка убедить себя, что мы жили дольше, чем на самом деле?

Время — птица, которая никогда не садится на ветку. Мы пытаемся её поймать. Мы ставим будильники, планируем, записываем в ежедневники. Мы думаем, что если мы запишем время, то оно останется. Но оно не остаётся. Оно улетает. Как перелётная птица, которая не помнит ни одного дерева, на котором сидела. Она просто летит. И всё. Наша жизнь — это попытка поймать эту птицу голыми руками. Мы прыгаем, машем, кричим. А она улетает. И мы остаёмся с пустыми руками и с чувством, что мы что-то упустили.

Жизнь подобна вспышке. Темнота была дольше. Задумайся об этом. Ты не помнишь, что было до рождения. Это была бесконечная тьма. Ты не помнишь её, потому что тебя не было. Но она была. Миллиарды лет. А потом — вспышка. Твоя жизнь. Семьдесят, может быть, восемьдесят лет. Это меньше, чем одна секунда по сравнению с бесконечностью. А потом — снова тьма. Бесконечная. И всё, что у тебя есть — это эта вспышка. Короткая, яркая, обжигающая. И ты проводишь её, пытаясь сделать её подольше. Ты спешишь, ты бежишь, ты строишь планы. Ты хочешь успеть жить, чтобы умереть с чувством выполненного долга. Но долг никогда не бывает выполнен. Потому что жизнь — это не работа. Это вспышка. И её нельзя завершить. Её можно только прожить.

Скоролётность счастья делает его ценным. Представь, что счастье длилось бы вечно. Ты бы перестал его замечать. Как воздух. Как воду для рыбы. Оно стало бы фоном. Скучным, серым, привычным. Но счастье быстротечно. Оно приходит и уходит. Как гость, который задерживается только на чай. И именно потому, что оно короткое, мы его ценим. Мы запоминаем его в деталях. Мы храним его в памяти, как сушёные цветы. Но скоролётность горя делает его сносным. Представь, что горе длилось бы вечность. Ты бы сошёл с ума. Ты бы не выдержал. Но горе тоже быстротечно. Оно приходит — и уходит. Оставляет только след. Шрам. Память. Но уходит. И это — единственное наше спасение. Время стирает даже самые глубокие раны. Не потому, что оно лечит. Оно просто затирает следы. Как песок на пляже затирает следы ног.

Ничто не быстротечно так, как обещание «скоро позвоню». Это я говорю с горькой улыбкой. Сколько раз мы слышали это? «Скоро позвоню», «Скоро встретимся», «Скоро всё наладится». И мы ждали. Мы смотрели на телефон, мы ждали звонка, который не прозвучал. А потом мы переставали ждать. Мы понимали, что «скоро» в этом мире означает «никогда». И это тоже часть скоролётности. Надежды, которые сгорают быстрее, чем спички. Обещания, которые тают быстрее, чем снег в апреле. Мы учимся не верить в «скоро». Мы учимся жить в «сейчас». Потому что «сейчас» — единственное время, которое реально существует.

В детстве год тянется как резина. Ты помнишь это чувство? Когда лето казалось бесконечным. Когда дни тянулись, как жевательная резинка — до бесконечности. Ты мог часами смотреть на муравья, на облако, на капли дождя. Время было густым, как мёд. А теперь, в старости, день сжимается в щелчок. Ты моргаешь — и уже вечер. Ты садишься за стол — и уже полночь. Время становится текучим, как вода. Оно просачивается сквозь пальцы. И ты стоишь в конце дня и думаешь: «Что я делал? Где я был?» И не можешь вспомнить. Потому что время перестало быть резиной. Оно стало стеклом. Прозрачным, хрупким, скользким.

Время не лечит. Это ложь. Самая большая ложь, которую мы придумали, чтобы утешить себя. Время не лечит раны. Оно просто затирает следы. Как вода затирает следы на песке. Рана остаётся внутри. Она просто перестаёт быть видимой. Она становится фоновой болью, к которой ты привыкаешь. Ты перестаёшь её замечать, но она есть. И однажды, когда ты оглядываешься на свою жизнь, ты понимаешь: время не унесло боль. Оно просто накрыло её другими слоями. Как снег накрывает мусор. Ты не видишь мусора, но он есть. Под снегом. Под годами. Под всеми этими «мгновениями», которые ты прожил.

P.S. Скоролётность... Написано верно. Оно пишется через «о», потому что это — полёт. Время летит. Мы летим вместе с ним. Мы не можем остановиться. Мы не можем приземлиться. Мы можем только смотреть вперёд и иногда оглядываться назад. Но когда мы оглядываемся назад, мы видим только вспышку. Только свет, который уже погас. Мы не можем вернуть его. Мы не можем продлить его. Мы можем только помнить. И в этой памяти — вся наша жизнь. Короткая, как вздох. Длинная, как целая вечность. Потому что мгновение длится вечность, пока ты его проживаешь. И исчезает, когда ты оглядываешься назад.

Я смотрю на часы на стене. Старые, советские. Они тикают. Каждое тиканье — это маленькая смерть. Каждое тиканье — это ещё одна секунда, которая ушла безвозвратно. Но я не жалею об этом. Потому что каждая секунда — это жизнь. Это вспышка. Это полёт. И пока я жив, я буду лететь. Не оглядываясь. Не задерживаясь. Потому что время — птица. И она не садится на ветку. Она пролетает. И я — часть этого пролёта. Счастливая часть. Горькая часть. Живая часть. Скоролётная. И в этом — всё.

Так что не жалей о быстротечности. Жалей о том, что ты не заметил. Потому что то, что ты заметил — останется с тобой навсегда. Даже если оно длилось только мгновение. Мгновение — это вечность. Просто мы не умеем её видеть. Мы учимся. Всю жизнь. И умираем, так и не научившись. Но это — тоже часть скоролётности. И это — красиво. Честно. Нелепо. Человечно.