Коллективная жалоба

Собрались жильцы писать жалобу. Повод был уважительный: потоп, подвал, цены и полное отсутствие уважения со стороны ТСЖ. Собрались в холле первого этажа, потому что больше было негде — в подвале стояла вода, а на лестнице курил Петрович.
Петрович же и открыл собрание. Он вышел вперёд, поправил треники и сказал:
— Братья! Сёстры! Довольно раздрая! Мы — единый, сплочённый кулак. Напиши-ка Бумажкин, ты грамотный, с самого края: мы, жильцы, заявляем, что всё тут — бардак.

Бумажкин, учитель русского языка, достал ручку. Он любил точность. Он открыл блокнот и вывел: “Мы, жильцы...”

— Ты пиши не “жильцы”, — вмешалась Галина с шестого. — Ты пиши “добропорядочные жильцы”. Потому что “жильцы” — это слово пустое. Вон с восьмого алкаш. Он какой тебе брат? Он мне брат, извините, едва ли. Ты внеси его в список отдельно: “Жилец-дегенерат”. Чтобы нас с ним не путали.

Бумажкин, не поднимая головы, вписал: “Дегенерат с восьмого”. Он привык к поправкам. Двадцать лет в школе.

— А с восьмого не только дегенерат! — зашумел девятый этаж. — Там ещё этот, с дрелью. Который сверлит в воскресенье, в субботу и в законный обед. Ты пиши: “Мы, честные жильцы, требуем тишины и покоя вполне”. И чтоб дрель его — в акте особо отметить. Без особого акта мы уж не жильцы.

Бумажкин вписал дрель. Отдельной строкой: “Дрель (синяя, импортная)”. Никто не удивился цвету. Бумажкин знал дрель лично.

Собрание набирало ход. С седьмого кричали про мусорный жёлоб. Кто-то с пятого, как выяснилось, бросал мусор не в жёлоб, а мимо. Причём давно. Причём нарочно.
— Я видел! — кричал седьмой. — Я знаю! Бумажкин, пиши! Пусть жалоба будет не просто, а с фактами. С датами. С явками. Лампочку в пятую ввинтить бы ему в одно место — тогда, может, дошло бы до дурачины.

Бумажкин вписал лампочку. Уточнять, в какое именно место, не стал.

Четвёртый этаж поднял тему детей. С третьего, где обитал маленький мальчик, доносился топот. По версии четвёртого — намеренный. По версии третьего — естественный, связанный с ростом организма. Четвёртый настаивал: “Мы, четвёртый этаж, категорически не согласны, чтоб третьи рожали детей, не спросясь у соседей об этом заранее”.
Третий в ответ напомнил про Бобика. Бобик храпел. По версии третьего — намеренно. Четвёртый отрицал.
— Заведите себе рыбок! — кричали с третьего. — Улиток! А не можете — валите в деревню, где соседей нет!

Бумажкин записывал всё. Уже не в блокнот — блокнот кончился на четвёртой странице. Он перешёл на оборотную сторону повестки за свет. Потом — на квитанцию за газ.

Всплыла тётя Валя. Кто-то с пятого видел, как она гуляла с мужиком, в то время как муж Вали находился в море. Причём, как установило собрание, в море муж Вали находился уже давно, а мужик был свежий.

Бумажкин вписал: мужика, Валю, море и мужа — всех в одну строку, как соучастников.

Потом выяснилось, что кто-то не платит за свет. Тот, кто не платит за свет, напомнил, что кто-то не платит за воду. Дальше — по цепочке — выяснилось, что не платит никто. Но каждый не платит по уважительной причине, а сосед — просто так, из вредности.
— Он вообще ни за что и ни разу! — и кто-то плюнул кому-то прямо в морду.

Бумажкин устал. Он сидел на ступеньке, уже не записывая, просто держа ручку в руке, как свечку.

Тогда снова поднялся Петрович.
— Что ж вы, — сказал он. — Мы ж объединились. Мы — одно. Мы — сплочённая масса. Напишем одну, но могучую. Пусть услышат. Пусть вздрогнут.
— Конечно, — отвечали ему. — Мы сила. Мы вместе. Ты вот только отметь, Бумажкин, что Петрович с шестого курит на лестнице. Прямо на лестнице курит, зараза. Хотя это общее наше, а мы не куряем. Ты пиши на Петровича первую жалобу. А потом уже вместе — на ТСЖ.

Бумажкин горько вздохнул. Строчка легла сама. Петрович, честно говоря, ожидал. Но надеялся на лучшее.

Дальше всё пошло как снежный ком. Жилец на жильца, жилец на жильца. Дрели, собаки, брошенки, Валины тёти превратились в отдельные заявления. Одно было на погоду. Два — на цены. Семьсот — на соседей. На ТСЖ — ноль.

Бумажкин собрал всё в папку.

Он пошёл сдавать жалобы по инстанциям. Первая сказала: “Это не нам”. Вторая — “Это не к нам”. Третья спросила: “А вы кто?”
Бумажкин ответил: “А я — жилец дома номер семь. Я — коллективный. Я — голос подъезда. Я — воля. Я — разум. Я — крик всех жильцов, что собрались во имя”.
— Ага, — ответили в инстанции. — Тогда подождите, пока не поступит на каждого жильца по отдельной квитанции. На каждого, по отдельной. По факту. По сути. Мы должны убедиться, что все они люди.

Бумажкин кивнул. И остался стоять. В одной руке — папка с жалобами. В другой — жалоба на него самого. От всего подъезда. За то, что вписал всех.