Мне больно

От имени женщины, которая чувствует боль и растерянность.

Почему войну до сих пор не назвали войной? Этот вопрос жжёт меня изнутри. Пятый год. Уже дольше, чем длилась Великая Отечественная. А мы всё ещё называем это «операцией». Словно боимся произнести слово вслух — и тогда оно станет окончательной реальностью. Но оно уже стало.

Я помню, как ходила с бабушкой в театр на «А зори здесь тихие». Она только потеряла деда — внезапно, после работы. Сидела в партере, и когда на сцене одна за другой гибли девчонки, она рыдала. Рыдал весь зал. Мне тогда было неловко, я была совсем юной и не понимала, что так выходит наружу её собственная боль. Но люди умели чувствовать. Мы проживали чужую боль как свою — в кино, в книгах, в театре. Мы не стеснялись слёз.

А сейчас? Что с нами стало?

Каждый день гибнут люди. Настоящие, живые. Чьи-то сыновья, отцы, мужья. А по телевизору — мракобесие. Танцы. Песни. Псевдопатриотический карнавал, где смерть стала фоном, статистикой, бегущей строкой. Народ жарит шашлыки, гуляет, смеётся. Концерты, фестивали — жизнь бьёт ключом, будто ничего не происходит.

Я не осуждаю. Я спрашиваю: мы потеряли сердца?

Раньше после прочтения книги мы не могли уснуть. Нас трясло от несправедливости, от боли героя. А теперь? Новости идут фоном. Смерть стала привычной. Мы перестали плакать — сначала на экранах, потом в жизни. Нас приучили не реагировать. Говорят: «люби себя», «ты никому ничего не должен». И этот американский культ индивидуальности пророс у нас, вытеснив общую боль. Мы перестали быть «мы». Остались только «я», и моя боль, и моя спокойная жизнь.

Я помню, как в садиках был День разоружения. Мы приносили игрушечные пистолеты и автоматы — даже водные — и сваливали в кучу. Все были против войны. Мамы и не думали, что их сыновья когда-нибудь возьмут в руки настоящее оружие.

Как быть? Я не знаю. Но знаю одно: называть вещи своими именами — это первый шаг к тому, чтобы снова чувствовать. Пока мы прячем слово «война», мы прячемся от ответственности. От горя. От правды.

Мне больно. И мне кажется, что нам всем нужно снова научиться плакать — не от слабости, а от того, что мы ещё живые. Потому что, когда перестаёт болеть за других, умирает что-то главное в нас самих.