Фуэте 2, часть 2

4

Вечером улетал к родителям... Снег первый растаял, чуть показалось солнце и заиграли краски неглубокой осени. Водою сбежало снежное покрывало, природа оживилась, небо раздвинулось и взлетело синевою далеко-далеко вверх. Оно прощалось своей прекрасной синью, чтобы вернуться уже после долгой зимы весною. День быстро-быстро пробегал. В этой быстроте есть грусть невозвратности момента, когда каждый миг пробегает, пробегает и дальше, а из них строятся целые часы, потом дни, месяцы... Так и этот день растаял, как первый снег, оставил синеву отношений двух одиночеств, которым предстояло окунуться в драму, как и сказала она - классическую...

У родителей было хорошо, спокойно... Веяло тем уютом и атмосферой дома, когда даже запахи ставшие давно родными теперь успокаивали, я впитывал их, надышаться не мог. Всегда хотелось, в те короткие возвраты домой – пусть это длится вечно. Всегда считал, что там, где мои родители, там мой дом, там мир огромный и простой, там тепло и свет «уютно-ламповый» в окне. Понимаешь, у меня порой всё внутри разрывается от желания, чтобы рассказать – какой это был мир! мир моего Дома. Знаешь, тот дом, какой я создал со своей семьёй, в нём не чувствовал такую силу, даже в счастливые свои моменты. Видимо у меня не хватило силушки, чтобы построить и умения повторить. А может так всегда складывается, чтобы мир у моих детей был свой, и им казалось - сила их дома была не менее значимой. Сегодня слова Талькова являются каким-то откровением, помнишь в его песне «Чистые пруды» есть слова:

У каждого из нас на свете есть места,
Куда приходим мы на миг отъединиться,
Где память, как строка почтового листа,
Нам сердце исцелит, когда оно томится.

Конечно, это краткое «отсоединение», но такое желанное...
Мама, всё видевшая, многое чувствующая, внимательно поглядывала на меня. Всё расспрашивала о дочери моей, какая она, да как я живу с её мамой. Я не стал закрываться счастливыми семейными днями, притворяться, рассказывал, как есть... Она качала головой, вздыхала, потом как-то сказала:

— Ты себе найдёшь жену, найдёт и она себе, а вот чтобы дочь свою ты не смел оставлять, если разведётесь, а это случится, я уже вижу - живи недалеко, будь рядом... Сейчас она маленькая, она только входит своим миром в твой мир, а будешь жить в другом городе – всё забудет и ты для неё будешь просто папой, но не будет связи вашей такой, какая должна быть. Слышишь меня?.. — я слышал её. Сам думал передумал об этом, ночами не спал, это был тот ещё барьер непреодолимый.

Две недели пролетели быстро в хлопотах по хозяйству. Надо было привезти дрова, потом наколоть их, потом сложить, а для меня это было, по старой привычке, пустячным делом. Вечерами мы сидели с мамой и пили чай, долго сидели и много говорили. Мне уже совсем никуда не хотелось идти от родителей, как это бывало в годы моего студенчества. Отец прибаливал, надо было и с ним помочь маме... Я подсаживался к нему, немощному и уже высохшему и было больно на него смотреть, как старость забирает его от нас. Всегда статный, аккуратно одетый, причёсанный, большой любитель шуток. Если его шутка удачно складывалась, то и он заливисто смеялся.

От силы былой так немного осталось.
Я с грустью смотрю на отца своего.
И прячу печаль,
И смеюсь беззаботно,
Стараясь внезапно не выдать себя... [1]

Да! не жалеют годы и болезни никого. Помочь ему было не в моих силах, а скорая разлука щемила наши сердца, моё и его.

Сколько раз я приезжал в родительский дом и во времена студенчества, и в уже более зрелые годы, а без боли и грусти не уезжал ни разу. Всё, как в последний раз вижу их, так чувствовал себя и где-то виноватость перед ними волновало сердце. Оно билось, как птица в клетке. Почему-то всегда было ощущение, что не наговорился. Надо было сидеть и сидеть, говорить и говорить, чтобы уж совсем на всю жизнь, а всё остальное подождало бы. Казалось, не сказал им что-то важное такое, какое они должны были знать от меня. Что?.. Да то, как бесконечно я их люблю, как безмерно благодарен им не только за то, что родили меня, это да! - без слов... А ещё есть такое, чего нет на поверхности, но оно самое важное, без чего нет вообще ничего на земле и они смогли без слов мне и сёстрам подать, передать и каждый день подтверждать. Да! выразить это невозможно, оно не имеет слов, это как святой дух, вообще не произносится вслух... С детства мы не привыкли слышать про то, что нас любят и говорить в ответ, как мы их любим. Учить такому нас никто не учил и не научил попусту бряцать словами. Это чувствовалось, понималось без лишних слов. Родители всегда были в хлопотах, всегда в делах, малых и больших. Решая одну задачу, тут же переходили над выполнением другой, а мы в силу своих детских возможностей включались в помощь им.

Вот с такими думами я уезжал всякий раз из родительского дома. Потом в поезде или самолёте медленно приходил в себя. Но я был молодым!.. Что значит молодость! она брала своё - я отходил от тяжких дум и пускался опять в жизнь. Теперь я понимаю всю силу поданного родителями, отданного ими. Многое было отдано просто, без слов, своим тяжким примером. Они не зная космического закона жертвы, несли свой крест и с честью выполнили его...

5

Она меня ждала...
Заранее сообщил, когда мой рейс - встречала в аэропорту. Среди встречающих, я сразу увидел её лицо, радостное, сияющее. Оно на фоне многих десятков лиц выражало счастье и ожидаемую радость, лицо молодой, красивой женщины. Невольно залюбовался им, так оно светилось неподдельным счастьем в этот момент. Она обняла меня и заговорила, защебетала, как будто жила до меня на необитаемом острове. Взяли такси и уехали к ней...

Три дня, какие был у неё, мы гуляли по городу, ходили в кино, наслаждались солнечными днями, когда они замечательно хороши перед надвигающейся зимой. Была она счастлива и казалась беззаботной, но были моменты, когда я замечал, что тревожная дума набегала на неё и, тогда она хмурилась, как хмурилась природа в ожидании скорой зимы. За две недели, что меня не было, осень основательно уступила смене времён. Листья почти все опали, и чувствовалось, как на смену малочисленным тёплым дням, уже двигается холод. Всё больше и больше чувствовалось приближение скорого снега, который ляжет и останется уже на всю зиму, а ещё прихватит и один из весенних месяцев, здесь так, скорой весны не ожидалось. Ночами поднимался ветер, срывал оставшиеся листья, бился и завывал в слегка при отрытой форточке. При завывании его она вздрагивала, теснее прижималась, и мы забывались осенними ночами, под тревожным звуком неусыпного ветра... Звёзды поблёскивали, заглядывали в окно и когда мы вели разговоры, то вольно или невольно она и я поглядывали в тёмное небо. Там можно было найти ответы на вопросы, а их было много, но мы не знали язык звёзд и получали только загадочность и тревожность будущего.

Удивительна жизнь во всей её разнообразности, удивительна умением заставить нас остановиться и задуматься, полюбоваться моментами и насладиться ими. Однако в ней есть и омрачительные минуты, когда нас охватывает тревога за своё будущее и того, кто рядом. Да! того, кто рядом... Если такое отсутствует, то кто ты?.. Вот эти то минуты и стали меня ещё чаще посещать после встречи с ней. Ты рождаешься для каких-то задач, решаешь их или пытаешься это делать. Пробираешься на ощупь в потёмках собственного невежества по давно данным нам законам построения жизни,[2] духовно-нравственным указателям и не видишь их. Не видя, не исполняешь, а значит отвергаешь... Отвергая, невольно вызываешь на себя поправку от линии твоей судьбы, и такая поправка часто сопровождается страданием. А законы стучаться в каждую дверь, примите нас, следуйте нам и будет вам счастье... Казалось бы, ну чего проще... Но нет, проще следовать собственному невежеству, вредным привычкам, которые гроздьями словно виноград висят и облепили нас. Эх! племя наше греховное...

— Ох извини, заговорился, как-то задумался, — обратился он ко мне.

Когда я улетал в Москву, чтобы дальше из неё следовать к себе, она провожала. Тягостные минуты были, когда мы всё осознавали. Я не мог дать ей твёрдые обещания, а она не могла их требовать. И в этом понимании было ещё более грустное расставание... Помню момент прощания очень скудно, отрывочно. Но слова её при прощании запомнил хорошо, она сказала: «Чувства проверяются временем, вот и проверим. Не правда ли, как многое из книг, читанных нами теперь проверяется на нас». Точно сказала... Меня удивляет вот что, смотренное в кино, теперь коснулось меня в полной мере. Я, такой сильный и уверенный, что влюблённые должны, обязаны быть вместе, во чтобы то ни стало, а как столкнулся сам, то жизнь улыбнулась мне своей гримасой, повернулась ко мне стороной, какая мне была известна только теоретически. Все мы мастаки саблей махать, геройски побеждать, а как сталкиваемся с реальностью, с теми непреодолимыми барьерами, то сникаем, как слоны надувные.

— Понимаешь, — обратился Алексей ко мне, — Я иногда задумываюсь о том, зачем я, будучи несвободным человеком заводил романы?.. Встряхивал и свои чувства и выводил из обычного бытового равновесия другого человека. Она мне писала: «Ничего не осталось от прежней жизни весёлой, беззаботной... Порою восклицаю «Боже мой, ну на что мне так убиваться?.. Утешать себя нереальным и далёким призрачным счастьем?..».
Чтобы потешить себя? Плоть свою ублажить? Но ведь нет же... Это не было моей целью. Нет, конечно, было такое, когда я был свободным человеком, таки тешил себя встречами, а здесь было другое, не то... Я писал ей письма, она писала мне и было в этом какая-то потребность, более высокого уровня... Что?

— Ты меня спрашиваешь или себя? — спросил я его и тут же ответил не задумываясь, — Любви не было, а всё просило её... Вот и шляемся, мы мужики, по сторонам. Как если б была, то никуда, мы родные, не бегали бы... Не шлялись бы от суженой. Суженая – невеста сужденная богом. Одна из основных добродетелей жены – это «слава мужа». Так высоко поднял её апостол Павел. По жене можно узнать, кто сей муж её и каков он... Помнишь у Блока, что только влюблённый имеет право называться человеком. А ведь это верно. Не было у тебя любви меж тобой и женой и вот отсюда пресловутое «шляться на стороне». Это мне знакомо, знакомо, это всё те же драмы о которых выше говорили. Любовь она должна быть обоюдной, тогда только можно говорить о верности. Конечно есть единицы, у которых присутствует понятие верность долгу, но таких семей мало. Их было бы больше, если б вера у них была истинной, как сказал Иисус «если вы будете иметь веру с горчичное зерно». Тогда и верность долгу крепилась на вере и связь супругов была бы не менее прочной.
— Да, наверное, ты прав... Спасибо! Ну ладно, продолжу...

По приезду в Москву, я не изменил своим правилам, говорил уже тебе, что не любил находится в зданиях вокзалов. Я уходил смотреть город, благо в столице было где разгуляться. Посетил Третьяковскую галерею - это стало почти законом. Будучи в Москве посетить Третьяковку, а если в Питере, то обязательным образом Русский музей. Я был в Эрмитаже и обилие экспонатов после нескольких часов нахождения там, мне закружили голову и я больше там не был. Другое дело с Русским музеем, народу меньше, можно посидеть, сосредоточиться на какой-нибудь картине, скажем моих любимых Левитана или Васильева, и предаться длительному созерцанию прелести их гениальных изображений. Нет, конечно я люблю и другие работы, особенно передвижников, но есть те, какие мне ближе до души что ли... Скажем на берёзки Нестерова могу смотреть часами. Что в них?.. Как смог талант художника с такой трепетностью изобразить прелесть худеньких, дрожащих на ветру деревцов? Восхищаюсь и диву даюсь изобразительному искусству, живопись всегда ставил на первое место среди видов искусств... Не в обиду тебе пишущему, без обид...

— Да за что можно обидеться, для меня литература, для тебя живопись главное. Всё это творения рук человеческих. Вот Солоухин говорит: «Всякое искусство есть диалог между художником и публикой». Просто и как правдиво!

— Также побывал в на территории Кремля, давно хотел воочию увидеть Царь-колокол и Царь-пушку, посмотрел кремлёвские храмы. Я с особым чувством отношусь к старине. Порою кажется мне, что если я дотронусь до стен, то услышу гул многих веков, какие пронеслись на Русью. Или хочется так думать, но я всегда благоговейно «притрагивался» к истории. Есть в древности такое, какое нельзя обожествлять, не всё творилось со светлыми мыслями, но относиться к нему надо доверчиво и трогательно.

Осматривая достопримечательности, музеи, я всё время думал о ней, о своей семье. Думал, думал... И ни к какому-либо конкретному итогу придти не мог. О! Эти колебания, эти своего рода качели... Всё имело своё значение, но кроме этих важностей перевешивала важность моей дочери, которая как-то странно не вписывалась ни в какую важность – она была вне её, она была самой важной! Из Москвы я дал телеграмму той от которой только что улетел, где написал только одно слово «Здравствуй!» и всё. Тогда ещё женщина, на почте, принимающая телеграммы спросила: «Это и всё, ну как-то неопределённо... Не хотите ещё что-нибудь прибавить?». Я ответил, что нет! этого достаточно... Впоследствии она написала: «Прошло то всего два дня, как ты улетел, всего два дня, а ощущение вечности уже. А тут пришла телеграмма от тебя, а в ней просто написано: «Здравствуй!» и больше ничего, я даже ничего не поняла сначала, а потом подпрыгнула от радости, сердце еле удержала в себе, вот какой ты?.. Ты точно одинокий и в тумане, как мне рисовал себя».

6

Домой я прилетел утром, ещё спали и жена, и дочь. Жена спросонья спросила, голоден ли я... А я был голоден? У меня был труднейший перелёт, пересадка в Москве, так был голоден я?.. Ответил, что нет... Она так и осталась в постели. Во времена, когда ещё было всё хорошо в наших отношениях, когда я находился в каких-то поездках, командировках, то в любой удобный момент спешил сделать звонок, услышать голос жены и детский писк дочери. И что?.. В ответ я слышал, что она спит, имею ввиду жена, и что я невовремя позвонил. Помню когда-то из Москвы позвонил, долго отсутствовал, а в ответ то, что уже сказал... Вот из таких моментов слагалось будущее наших отношений. Тогда меня закрутило возмущением так, что этот момент мною долго помнился, а может запомнился навсегда.

Так, «не вовремя» тогда, «не вовремя» потом, постепенно переросло в «не время» нашим отношениям?.. Я всё чаще задумывался над разводом и делал глупости, она в ответ. Дальше шёл, отдалялся от неё, она платила тем же... В дебри, в глухие дебри отношений мы всё дальше заходили и дошли до момента, когда стало обоим понятно - пора разбегаться. Я подал заявление, а если есть ребёнок, то надо было проходить семейного психолога. Мы пошли... Не знаю, что произошло с ней, либо она испугалась, либо с кем советовалась, но у психолога она сказала, что не хочет разводится, и что ребёнку нужен отец – вспомнила. Тогда семейный психолог даёт время на принятие обоюдного решения. И как вроде, поначалу, всё складывалось хорошо, а потом всё покатилось, как и раньше. У неё не было ежедневного обязанного семейного долга, а потом и я перестал быть обязанным ей... Нет, нет, я пушистым себя не считаю, но знаю точно, что к семье был готов ещё тогда, как её встретил, полностью. А вот она, давая согласие, представляла семейную жизнь этаким забавным приключением.

— Всё по той же классической схеме у вас складывалось, — прервал я Алексея, —Отчуждение, измена, поиск на стороне... Хотелось бы остановиться на измене. Измена кому, чему? Супружескому долгу? но это тогда, когда идёт жизнь по установленным законам семьи и здесь, он или она решили поиметь связь на стороне. А если всё летит к чертям собачьим? - это можно назвать изменой?.. Наверное можно, но тогда у двоих должен быть во главе хотя бы долг и честь элементарная... Причём честь обоюдная, мужская и равно с ней женская. Извини, что прервал, продолжай!..

— Скоро проснулась дочь, увидела меня и протянула свои ручонки, произнесла «Папа мой!». Вот он простой миг, который меня вернул на землю, стёр глупый вопрос «голоден ли я?». Я взял её, сонную, мягкую, пахнущую ребёнком, до бесконечности нежную... Она обвила мою шею своими ручками, положила на плечо кудрявую головку и что-то, бормоча, затихла. Я нюхал её, она удивительно пахла моим ребёнком, да! именно моим ребёнком, потому что я брал на руки других детей, так они пахли по-другому. А для того, чтобы понять, как сильно я её люблю, я брал её пухлые ручки и слегка прикусывал, на что она всегда говорила: «Не кисяйся, папа, не кисяйся»... Смешно, правда... Когда болела я ходил с ней, держа на руках, и что-то тихо-тихо говорил ей, так и сейчас. Я не мог её выпустить из рук и стал ходить по комнате. В этот момент весь мир был у меня на руках... Этот мир всё менял, то что ещё вчера казалось ясным и выразительным, сегодня обрёл туманные формы. Он привёл в порядок разбушевавшиеся чувства и любви, и страсти, и желаний. С этим миром на руках ещё долго ходил по комнате, что он успел уснуть. Я аккуратно положил его на постель, прошёл на кухню готовить себе завтрак, вдруг ощутил в себе дикий голод.

Вот видишь, как перед, вроде маленьким препятствием, неожиданно, многое гаснет в тебе, что ещё вчера было ярким, прекрасным. Даже и не гаснет, я неправильно выразился, как при проявлении фотографии, медленно проступают контуры реального, того, что в жизни есть основополагающим, за что ты несёшь полную ответственность, а для нас это дети. Сегодня ощутил себя без силы воли что-то кардинально поменять, с каким-то ощущением жертвы, и ещё пока не понял, кто она эта жертва, я или кто другой. Я в том числе, но и та, в которой поселил надежду. А также звучали во мне и слова мамы, чтобы не оставлял дочери своей. Дело в том, что если она давала мне какое-то наставление, я старался выполнять его неукоснительно. Срабатывала сила слова матери, а это почти закон, его я старался выполнять в студенческие дни, в годы армейской службы и в последующие годы... И теперь, помня их, очень стараюсь выполнять, когда её уже давно нет. Сейчас они помнятся особо, потому что сила их была подтверждена самой жизнью.

Понимаешь, на расстоянии, как многое видится более значительным, так и притупляется чувство к тому, кто отсутствует... Вот такое вроде взаимоисключающее, парадоксальное чувство. Возможно, это только у меня такое ощущение, но мы знаем сколько примеров подобному. Чувства, развившиеся внезапно, привязанность, близость – все они должны питаться или складывается из совместных целей, дел, разговоров. Любящие друг друга, должны общаться, делиться эмоциями и переживаниями, состоять в интимной близости. Общение на расстоянии является ли любовью? а может создает иллюзию?.. Здесь ещё к расстоянию присоединяются время и невозможные расстоянием встречи, которые медленно, шаг за шагом, убивают возникшие чувства. В разлуке любовь, как правило чахнет. Но тогда была ли это любовь?.. Стоит ли затягивать такие отношения, на расстоянии? Не знаю... Кто может ответить однозначно на этот мучительный вопрос, наверное, стоит, если они действительно что-то значат. Общение на расстоянии, как правило, не спасает чувства, ведь жизнь требует присутствия любимого человека рядом, чтобы разгорались они.

— Или наоборот, чтобы затухали они, — тихо вставил я фразу, — Многие романтизируют отношения, а впоследствии сталкиваются с обыденностью. И уже тогда человек раскрывается совсем с другой стороны. Невозможно понять, какой человек на самом деле, ведь издалека все кажется идеальным. Согласен?..
— Всё так, тому в «истории мы тьму примеров слышим», — кивнул мой собеседник, помолчал, потом возобновил свою повесть...

7

— Так постепенно мы втянулись в переписку и все строки были искренними, все чувства ещё пылали, ещё ощущался аромат близости. Я получал от неё страстные письма, а в них такие строки, которые могли восприниматься не только, как о любви, но и в них читался укор моего неприсутствия рядом: «Я не знаю, кто пишет тебе это письмо. Только могу сказать точно не разум, а моё непутёвое сердце, вышедшее из повиновения. Это оно предательски стучит часто-часто, заставляет бледнеть, мешает спать по ночам и будит не от моего будильника, а от прихотливого желания думать, думать... Заставляет залазить с головой под одеяло и вздыхать: «Ну сколько можно думать обо всём этом?». Вот только нет ничего утешительного в этих раздумьях. Я больше запутываюсь, кляну себя за то, что не нахожу сил в себе не писать тебе... Ты улетел как бы в другой мир, в котором я не могу жить твоими мыслями и чувствами даже в представлении. В начале, живя чувствами недавней встречи хочется писать, думать каждую минуту, но это проходит и появляется другое чувство и знание, где-то там, далеко есть человек, который думает о тебе... Ты же понимаешь меня? Понимаешь!.. Господи, как же плохо-то без тебя...».

Дома, естественно, я не мог писать письма, а уходил на почту и там при скоплении народа отвечал. Потом привык, и шум, гам посетителей главпочтамта мне не мешал, благо стол был большой и стульев было много. Бумага была и всегда имелась ручка с чернилами. Знаешь, как в первом классе, с пером? Макаешь и пишешь, даже в этом было что-то романтическое, уходишь в себя, абстрагируешься от людей и входишь в особый мир, где есть «он и она», как пел Тальков...

Иногда я писал ей милые несуразицы, это я ещё со студенческих лет называю – упражнением в глупости, что мол у меня есть мишка плюшевый, что его я ей отправлю, чтобы не было скучно ей, а он будет звать её - «моя госпожа», а пока я с ним дружу и что это для меня лучший слушатель. Он меня понимает, как никто, что он не позволяет меня прерывать и что никогда не грубит и не хамит мне. Привезёт письмо от меня в зубах: «Я приехал от Л. Да будет благословенно имя твоё вовеки, госпожа моя. Дели со мною радость твою и печаль. Мои стеклянные глаза не моргнут, в них пляшет искреннее сочувствие и понимание. А когда тебе будет плохо, можешь ударить меня, если захочешь... Я не скажу ни слова, закушу свои плюшевые губы, чтобы не вырвались стоны моей ватной души...».

На что мне отвечала: «... Я так рада, что ты подружился с дядей Мишей, он тоже говорит что скучает по тебе, как и я. Его ватная душа полна всяких хороших качеств и он с удовольствием своей плюшевой лапой пожал бы тебе твою руку (я не виновата, это ты меня заставляешь писать разные глупости). Ты лучше пиши про дочь, когда ты пишешь про маленькое голубоглазое создание, то сам становишься лучше, добрее что ли... Пиши чаще...».

Долго ли коротко длятся отношения, любые и они всегда приходят к какому-то завершению, об этом я знал точно... Вне дома своим сознанием я верил, что разведусь с женой и тогда уж, тогда уж точно будет всё ясно, как надо поступить, но тут же многое из этого ясного обрастало сомнением, а смогу ли?.. Казалось, что вопрос решён, там у меня внутри и его легко и просто разрешить, но приходил домой и меня затягивали нити всего, что окружало; привычка к жене, да кто скажет мне, что это пустяк, вряд ли поверю, работа, то обустройство быта, какое складывается не ежечасно, а годами, потом приятели, друзья... Но самое главное меня приводило в ступор, это никак не мог оставить дочь, как всё равно отказаться от неё. Часто вспоминал Гулливера, помнишь, как его тонкими нитями связали лилипуты. Каждую из нитей он мог легко без усилий порвать, а их если много?.. Автор был тонким психологом и глубоким философом, если смог он в аллегориях передать явления действительности.

Если спросить меня, тешили ли моё самолюбие письма, которые я получал, отвечу без увёрток – тешили. Их я прочитывал не раз и не два, а разы... Они помогали находиться мне на какой-то высоте, если так можно сказать, на какую моя жена никогда меня не поднимала. Заслуживал я такую высоту? Даже если не заслуживал, она необходима для подъёма. Здесь оговорюсь, что эта высота не самомнения, а та нужная высота, к которой надо стремиться. Важно это для жизни, чрезвычайно важно. Моё самолюбие упивалось словами, которые мне писали в письмах. Много ли надо мужику? И много и мало!.. Из места, в котором не ценят его, только помани пальчиком хорошенькой женщине, ласково помани - и мужик попал. Так ли было со мной? И да и нет!..

Не было такого, чтобы женщина меня делала своим, словно ты предмет для её необходимостей. Ведь есть же такие!.. Из-за этого много ссор пришлось выдержать, когда многому, схожему противился. Пытался внушить своей жене научиться ценить спутника жизни. Наивный, по молодости полагал, что хватит сил для перетолкования основных понятий, если есть искажения. А у неё свои понятия и с её точки зрения - ты страдаешь искажением. Вот попробуй здесь прийти к какому-то общему пониманию, чтобы оттолкнуться и зажить душа в душу. Постепенно идёт основательное остужение разгорячённых чувств. Их как бы омывают прохладной водицей, а иногда и ледяной окатывает. Это сказывается не только в отношениях в семье, но и остужение во вновь вспыхнувших чувств. Потом драмы, драмы...

Алексей остановился, задумался, что-то вспомнил, усмехнувшись опять заговорил...

— Так вот про драмы... Знаешь, рассказываю тебе, а сам часто вспоминаю свою хорошо знакомую, которая умерла молодой. Она была, как и я студенткой, но учёба не задалася, что-то в ней отвернуло от сессий, семинаров и прочих лекций. Она так и осталась в общежитии жить нелегально, а вокруг неё часто крутились мы. В ней удивительным образом при довольно грубой внешности, заключалась внимание и доброта, не показушная, свободно разливавшаяся на нас. Потом она заболела и быстро угасла... Её лицо, уже отчуждённое от этого мира выражало спокойствие и понимание того, что нам живым было не понять и что когда-то мы поймём, когда придёт наш час.
Помню её голос, говорившая мне при жизни:
— Милый, симпатичный дурачок, опять страдаешь, опять влюбился и тебе это надо? — потом добавляла задумчиво, — Наверное, надо... Без этого ты, это не ты. Так и будешь скитаться, пока не соберёшь на себя ворох переживаний и драм.

И вот я, глядя на лицо, на её уже фарфоровое, где-то восковое, подёрнутое неземной красотой с особой остротой почувствовал отсутствие её простых слов, от которых веяло материнской заботой: «Что же вы не видели красоту мою при жизни? Она не в теле физическом...». Вспомнил о драмах, о которых она говорила... Вспомнил, как не задумываясь и со смешком многое в ней воспринимали. Запросто принимали от неё заботу о нас, товарищах, какие окружали её при жизни, как что-то естественное. Часто подшучивали над ней, но вот главное – мы её любили. Любили негласно, часто кружились возле неё, словно согревались от её полной, мерно покачивающейся фигуры. Возле неё постоянно кто-то находился, надоедая ей своим присутствием, а она и не замечала этого. Почему в ней было много терпеливости, понимания, участливости? наверное потому, что уже надвигалось на неё Вечное, какое знала душа её, а она спешила, как можно больше отдать...

Потом с товарищами несли гроб с её телом. Был не тяжёлым, а почему-то лёгким, видимо болезнь иссушила физическое тело, оставив только часть его, чтобы где-то ещё цеплялась душа в оставшееся время до кончины. Пробежали годы... Среди тех, кто нёс гроб, моих товарищей, уже есть такие, кого нет в живых. Как странно, как странно... Она многое видела во мне, «симпатичном дурачке», что со мною будет. Знаешь, она не была мне особо близка, и тем не менее, часто её вспоминаю...

Глаза его опять стали влажными, глядя на него, я особенно уважал за эти слова. Они были редкими в наше время и этим особенно ценны...

апрель май 2026 года, Калгари
--------------------------------------

[1] Строки из стихотворения Дементьева Андрея «Отец»
[2] Заповеди Христа