Монахи из ордена Синего Крыла и госпожа Себастиан

— Знаешь. Если мы выберемся из этого всего живыми, я останусь здесь. И природа, и речка, и лес рядом. Останется только покончить с делами...
— Почему бы и нет, — согласился Владимир, шагая по умытой дождём утоптанной грунтовке. — Хорошо здесь.
Они вышли к пролеску. До нужной деревни было рукой подать. Это так по привычке говорили местные – деревня. На деле же это оказался, скорее, посёлок городского типа, ещё не город, но уже и не село, с мощёными улицами и кое-где каменными богатыми домами. Здесь расположились американские наёмники и японцы. Пара БТР-ов, один БМП и с две дюжины людей.
— Значит, так, — продолжал командовать Франц, благодаря молчанию товарища вообразивший себя начальником экспедиции. Владимир с ним не спорил. — Оставляем оружие и снаряжение здесь, вернёмся за ним после. Пока мы одеты как местные, у нас будет минимум внимания. Заходим, слушаем их болтовню, по возможности забираем любые ценные бумаги и электронику, которые найдём. Понял?
Дэннер выглядел непривычно в свободной рубахе небелёного полотна и кожаных штанах, а вот длинные волосы пришлись кстати, здесь так и носили. Правда, бороду брить было тоже не принято, но отрастала она у Владимира быстро, а он уже три дня не брился, и успел покрыться жёсткой щетиной. Сойдёт.
— Это какие ценные бумаги ты у них забирать собрался? — поинтересовался Владимир. — И мне надо кое-что разузнать, а не обворовывать зарубежных товарищей. Кража электроники – это не ко мне. Погодим минутку. — Он застегнул тяжёлый пояс с мечом и закрепил под рукавами четыре тяжёлых метательных ножа. Пятый, обычный, сунул в сапог. — Вот теперь пошли. Не разбредаемся, по возможности.
У околицы остановил часовой.
— Кто такие? — неприветливо осведомился он, направляя винтовку в грудь. Владимир вышел вперёд, обворожительно улыбаясь.
— А скажи-ка, добрый человек, — начал он на местном, — не сыщется ли в этой деревне места для двух усталых путников? Мы люди неприхотливые, нам много не надо. Ломоть хлеба, кружка хорошего сидра да местечко на сеновале. А за добро добром и отплатим. Песню хорошую споём.
Охранник подумал немного.
— Я спросил, кто такие.
— Странники. Несём людям слово божье. Я – из ордена Синего Крыла, слыхал о таком?.. Брат Леонард. А это – брат Антоний, мой верный оруженосец и добрый друг.
Про орден рассказывал Форх. О нём было известно немного, только то, что члены его частенько бывали миссионерами, и неплохо разбирались в целительстве.
— Ну, как, служивый? Примешь нас?
— А этот, что, немой?
— Создатель с тобой, добрый человек! — мягко пожурил Дэннер. — Брат Антоний дал обет молчания, и свято блюдёт его вот уже девять зим. Пример смирения для всех нас. — Ещё не совершенное владение языком могло угробить всю конспирацию, в то время как сам Дэннер по каким-то неведомым причинам болтал на нём как на родном русском, даже без акцента.
— Ладно, — решил часовой, подозрительно щуря раскосые восточные глаза. — Проходите уж. Только не баловать.
— Создатель в щедрости своей и человеколюбии  одарил человечество мудрейшими заповедями, и все мы чтим их, — смиренно опустил глаза «брат Леонард», на котором пробу негде было ставить, а уж касательно почитания заповедей с ним мог бы посоперничать сам князь Владимир, его исторически прославленный тёзка. Часовой отступил в сторону, давая дорогу, и «миссионеры» направились в деревню.
Ввиду близкого расположения от дороги, здесь даже имелась корчма, успевшая обзавестись постоялым двором, не очень большим, но довольно уютным. Где, в самом деле, нашлась не только пара кружек сидра, а и целый кувшин молодого яблочного вина, в комплекте с которым шло то самое рагу с булгуром, варенье, пироги с требухой, и прочие вкусности. Дэннер первым делом выделил из всего этого великолепия печёный картофель, да ещё налил себе вина. Как-то незаметно вокруг образовалась компания с дюжину человек.
— Ну, — улыбнулся Владимир, расправившись с картошкой, — вот теперь культурная программа. — И он расчехлил гитару, неведомо откуда взявшуюся, так же, как и до того меч. — Кто сказал, не место песням на войне? После боя сердце просит музыки вдвойне! — И хорошо поставленным баритоном затянул лиричную песню о том, как бьётся в тесной печурке огонь. Голос у него оказался упругий и сильный, очень выразительный. Закончил песню и сразу опять ударил по струнам. Алкоголя становилось больше, разговоры пошли откровеннее… краем уха он ухватил пересуды про безответственных монархов, но это, пока что, было всё не то.
— А теперь вам какую спеть?
— А теперь давай весёлую!
— Чтобы ноги сами в пляс пустились!
— Извольте, — изящно поклонился Владимир и грянул про Тима Финнигана, который свалился с башенного крана, воткнувшись головой в бетон. Под эту песню кружки стучали веселее и чаще, а топот энергичных плясок, казалось, был слышен на всю округу. Единственным, кто не веселился, был сам певец. Он продолжал чутко прислушиваться к разговорам, и, наконец, услышал.
— …Лёд надо прикладывать, пройдёт горячка…
— Да не проходит. Уж как бы ни чёрная лихорадка…
Владимир, извинившись, отложил инструмент и быстро оглядел зал. Пить он мог сколько угодно, но хорошему солдату опьянение не помеха. За соседним столом сидели двое, которые в общей гулянке не участвовали. Дэннер, как бы невзначай, подсел к ним.
— А давно это началось? — уточнил он. — И у кого?
Мужчины обернулись, насторожённо изучая чужака.
— Это ты, что ли, странствующий монах?
— Я.
— Вы, говорят, в целительстве разбираетесь. У меня есть некоторые сбережения…
— Создатель не просил денег, и я не попрошу, — сказал Дэннер. — Осмотрю бесплатно.

— А это что за явление? — кивнул на подошедшего к костру Франца наёмник с бритой налысо головой, которая сверкала в рыжих отблесках как бильярдный шар. Его товарищ поудобнее переложил автомат на коленях, движением, которым заботливая мама укладывает младенца.
— Да говорят, странствующий монах. Оставь его, пусть сидит. Они народец чудной. Может, проповедовать начнёт даже.
— Не начнёт, у него, это… обет молчания, — подал голос третий боец, с весёлыми раскосыми глазами на скуластом азиатском лице. — Второй у них, вроде, болтает, даже песни поёт.
— А, ну, это они все поют. Эй, монах, пиво будешь? Или у тебя пост?
Сидевшая рядом девушка протянула Францу солдатскую жестяную кружку.
Тот старательно хранил молчание, хотя ему и хотелось с непривычки бросить пару гадких слов в сторону иностранцев. Благо, что язык он более-менее понимал, даже когда они переговаривались между собой, так, на английском. Держа осанку, с самым что ни на есть святым видом, Франц принялся пить пиво маленькими глотками. Оно оказалось крепким, и уже полкружки спустя сидевшая рядом японка показалась привлекательной. Осталось только начать общение, не прибегая к разговору напрямую. Наёмники, вроде, были настроены вполне добродушно, поделились ужином, и к «брату Антонию» потихоньку привыкали.
— А слыхали, княжна сбежала? Её ищут, а без неё одно место в Совете так и будет пустовать. А тут бунты ещё, да война, говорят, намечается.
— С кем?
— Да с пришлыми, кажись. Проводят экспансию. А второй наместник, который старший у них, вообще, в пираты подался. Не нравится ему новая жёнушка братца, и не потому, что чужая, а говорят, характер у неё скверный, и государственные вопросы они больше не решают, а только по углам… хм… исполняют супружеский долг. Ну, старшему надоело в одиночку носиться, он и свалил. Не выдержал нагрузки.
— Слабоваты короли нынче пошли.
Франц чутко внимал каждому слову, веря в шанс внедрить Марьяну в местное правительство. Он задумчиво глядел в костёр, наблюдая за весело скачущими языками пламени, пока грубый голос американца не прервал мысли:
— Ыть, святоша нашёлся... Да гнать вас надо, ублюдки. Всё веселье портите!
Мужик замахнулся на Франца, не всерьёз, так, по-приятельски, но тому безобидного жеста оказалось достаточно, чтобы сорваться с цепи. «Монах», доселе мирно сидевший на поваленном стволе, выплеснул остатки пива в лицо обидчику, швырнув вдогонку кружку.
«Я и твоих сослуживцев трахну, ублюдок,» — подумал Франц, после чего, как ни в чём не бывало, сделал вид, что молится, сжимая в руках розарий.
Наёмники, успевшие выпить и в меру раздухариться, моментально похватались за стволы, и со всех сторон нестройно защёлкали затворы. Первая очередь загрохотала пару секунд спустя, но кто-то вовремя ухватил стрелка за плечо, и пули только взрыхлили землю. В слабом мерцании оружейных вспышек смутно обрисовался Владимир, который следом выскочил на линию огня, перескочив костёр и закрывая Франца собой, и тихонько произнёс, обернувшись:
— Твою ж мать, любезный брат Антоний, встретиться с Создателем ты ещё успеешь, зачем так сильно торопиться?
— А ну, свали, рыжий! — возмутились бойцы. — Чего вклинился тут, или тебя тоже пристрелить?! Так это мигом…
Однако Дэннер вдруг сложил руки в молитвенном жесте, опустив голову.
— Я нижайше прошу вас, возлюбленные братья мои, простить моего брата! Он не ведал, что творит, и не хотел оскорбить вас.
— Да ну, — фыркнул лысый. Владимир кивнул, изобразив на лице самое искреннее раскаяние. Выпитое вино помогало проявлению актёрских данных.
— Умоляю, уделите минутку внимания, и послушайте же историю моего доброго брата. В детстве он стал свидетелем жестокости родного отца. Его бедный батюшка – царствие ему небесное, заблудшей душе – был немилосерден к его несчастной матушке, бил её каждый день, пил горькую и, в конечном итоге, бедняжка не выдержала, и преставилась. Отец же ушёл, бросив мальчика выживать на улице. Если бы не добрые люди, его бы уже не было в живых… — Владимир шпарил как по нотам, ничуть не смущаясь тем фактом, что рассказывает свою собственную историю под видом истории «брата Антония». — Но затем юноша ушёл на войну, а его добрая приёмная матушка тоже отдала богу душу из-за болезни. Вернувшись, он нашёл добрую жену, и она родила ему чудесную дочку, но и их враги брата Антония лишили надежды на будущее, из-за чего пришлось убить их собственными руками. С той поры мой несчастный брат немного не в себе. Но он молится за вас в сердце своём. И я смиренно прошу вас проявить снисхождение и великодушно даровать прощение верному слуге Создателя нашего. Я благодарю вас, что были добры, и выслушали меня. А теперь – вы вольны делать с нами всё, что захотите, мы с радостью примем любое наказание, и готовы к нему.
И Дэннер довершил эффект, опустившись на колено. Причём, на правое. Наёмники под влиянием алкоголя прониклись, кто-то даже пустил пьяную слезу.
— Не, ну, это… мы ж не знали…
— Все мы не ведаем, что творим, но все равны пред очами Создателя, — патетично изрёк «брат Леонард», тяжёлым взглядом гипнотизируя усыпанную окурками землю.
— Ну, да… слышь, ты, это, ладно тебе… ну, в общем…
— Ага…
— Примите же мою благодарность, братья. А теперь мы с братом Антонием навестим страждущих, и будем молиться за вас. Пошли, — прошипел Дэннер, поднимаясь, — пока они не передумали и не нашпиговали тебя свинцом. Они ж нас пустили под честное слово!
— Если бы ты не решился выставить меня немым, я мог бы выражаться хотя бы односложно, — едва слышно буркнул недовольный Франц, поспешая следом. — Если ты не планируешь здесь кого-нибудь оттрахать на дорожку, то мы можем выдвигаться. В ином случае, у меня есть одно предположение, к кому я мог бы податься.
Они успели отойти от наёмников довольно далеко, и те вряд ли их слышали. Только если какая-нибудь пара хулиганов не захочет развернуть их на сто восемьдесят градусов. Но рядом, по счастью, находился только отец заболевших детей из корчмы, который пришёл вместе с Владимиром и потасовку разумно переждал на безопасном расстоянии.
— Тебя бы выдал акцент, — заметил Дэннер, тоже шёпотом. — И, заметим, прикинуться местными было твоей идеей.
— А ты ж сказал, он молчит у вас, — удивился крестьянин. Он шёл чуть поодаль, но успел заметить в ночной темноте, как «монахи» перешёптываются.
— Молчит, — кивнул Дэннер. — Но я-то нет.
Мужчина догнал их. Он босиком передвигался по камням ловчее, чем пришельцы в сапогах.
— А ты не давал обет молчания?
— Молчание золото, поэтому я беден, — улыбнулся Владимир. — Брат Антоний блюдёт обет молчания – но не обет безбрачия. У нас это не принято.
— А я слыхал, что принято.
— Для послушников, но не для рыцарей.
Дом стоял на хуторе, окружённый низким заборчиком для выпаса коз. Дальше начинался лес и болото, с которого доносился тоскливый клич какой-то ночной птицы, и тянуло газами. Козы беспокойно мекали в стойле, заслышав чужие шаги.
Они, наклонившись, нырнули в дверь, миновали выстывшие сени и оказались на кухне. Здесь, на белёной печи, лежали больные – мальчик и девочка, примерно погодки, лет семи-восьми.
— Вот, господа монахи, проходите, проходите, — суетился хозяин. Он нервно перетаптывался, поглаживая бороду, пока Владимир осматривал больных, слушая лёгкие и светя фонариком в глаза. Наконец, выпрямился.
— Это не чёрная лихорадка. Похоже на обыкновенный коклюш, я Вам дам лекарства и скажу, как их принимать. Если будете строго соблюдать рекомендации, пройдёт. Но смотрите, не заразитесь сами, тяжёлая болезнь.
Франц молча подтверждал слова Дэннера, что это именно коклюш, памятуя, как они сходу ошиблись диагнозом, приняв Морену за пневмонию. Впрочем, если запустить коклюш, то и пневмония отнюдь не за горами...
«Сука, Владимир, хоть с акцентом, хоть без акцента, я тебя пришибу как только покину деревню.»
Доселе довольно говорливому Францу тяжеловато было обходиться немыми знаками и жестами, но работать было можно, в целом. Температура, лёгкий кашель, да и общее недомогание были очевидны и без точной аппаратуры.
«Лучше бы остался на базе и Марьяну пялил.»
— Путь служения Создателю труден и тернист, возлюбленный брат мой, — вдохновенно измывался Дэннер, паскуда эдакая, будто прочтя его мысли. — Блаженны нищие духом, ибо они войдут в царствие небесное... А вот я не отказался бы поужинать ещё раз, там, кажется, в таверне ещё оставалась еда. И вино.
Хозяйка – высокая женщина в цветастом платке – молча возникла из кладовой и сунула мужу свёрток, так же быстро удалившись.
— Простите, — улыбнулся мужик, — мы с женой тоже понимаем друг друга безо всяких слов, как и вы.
— У неё тоже обет молчания? — уточнил Владимир.
— Нет, — покачал головой хозяин. — Ей отрезали язык, когда она была девушкой. Надерзила господину. Но это нам не мешает. Вот, — он протянул свёрток. — Всё-таки примите, в благодарность. К вину хорошо пойдёт.
— Спасибо, — сказал Дэннер. Под льняной тканью оказался сыр, и к нему  буханка ароматного хлеба с семечками.
После слов о том, что женщине просто взяли и оттяпали язык, Франц переменился в лице. Несмотря на всю выдержанную святость, осанку и предметы культа в руках, в данную секунду он выглядел так, будто уже сейчас готов идти резать того дворянина, лишившего хозяйку языка. Франц вздохнул, невольно стискивая кожаный переплёт молитвослова. Глаз у него задёргался, но он заставил себя успокоиться. Ничего. Скоро виновные ответят за своё свинство.
— Знаю. — Владимир незаметно положил ему руку на предплечье. Он будто и вправду понимал всё без слов, хотя, куда уж тут яснее. — Мы с этим разберёмся. Обещаю.
— Всё хорошо, господа монахи?
— Да.
— Ну и славно. Спасибо вам за вашу помощь. Храни вас боги... бог.
Владимир оговорку, разумеется, заметил, но тактично сделал вид, что не понял. Поскольку проповедничество в этом доме в планы не входило, направились, пока что, обратно в корчму.
— Удалось что-нибудь узнать? — спросил Дэннер, пока шли через уснувшую деревню в вечернем тумане. Для городского жителя ранний вечер, для крестьянина глубокая ночь. Она опустилась мягким покрывалом, баюкая сонные дома, и только за частоколом лениво переругивались собаки.
— Во-первых, мы совсем рядом с одним из самых крупных полноценных городов. Тамошними рыцарями заправляет некая госпожа Себастиан, более известная как Гадюка. Вечно бьётся лбами с тамошней аристократией, — начал зачитывать Франц, аккуратно вынимая на ходу из папки документы и фотографии.
— Вот так имечко, — хохотнул Дэннер, — говорящее, не иначе. Ну да у местных почти всегда так, помимо наших. Вот, ты, к примеру, знал, что Форх означает «храбрый»?..
— Она нам понадобится для разведки в верхушке, занесу её карандашом в список целей для диалога. Во-вторых, японские наёмники нашли один старый бункер американцев, которому лет двадцать, не меньше. Есть его координаты, но осмотр не проводили, побоялись наличия очага радиации или заразы.
— Уже проводят, — неосмотрительно брякнул Владимир и тут же прикусил язык, поймав удивлённый взгляд Франца. — …Наверное. Наверное проводят, — исправил он.
— Вряд ли. Там же неподалёку, по всей видимости, сработала полноценная пространственно-временная аномалия. Перенесло целых два здания общежития. В два и три этажа, с машинами и прочим барахлом внутри. Не нравится мне это.
— Ну, вот, — кивнул Дэннер, — ты ж хотел приключений.
Он посерьёзнел и вздохнул, отвернувшись. Всё ещё стояла перед глазами немая жена скотовода.
— Короли есть, а самоуправство никто не отменял, ну, тут всё по учебнику, и сплошной феодальный мрак. Да, я видел этот город на карте. По поводу аномалии... ну... В общем, неудивительно. Ты ж заметил, что имена и названия у них как у нас, и культуры... — Владимир, на ходу протянув руку, отломал и вручил Францу усыпанную молочными цветами веточку чубушника, разливающую в вечерней прохладе сладкий аромат. — В общем, не первый раз. Уже формируются раннехристианские течения, и вряд ли они зародились самостоятельно, уж слишком велико сходство. Заглянем в эти общежития, думаю, много интересного найдём. А сейчас, в самом деле, надо бы отдохнуть и поесть. Я угощаю.
— В принципе, если на то пошло, можно даже завязать с боевыми действиями и уйти в монастырь, хе-хе. А уж если пару артефактов с магическими свойствами приплести к делу... — Франц тихонько усмехнулся, снова раскладывая документы аккуратно по файликам и отдельным секциям. — Пожрать бы не помешало. Можно ещё к местным барыгам, а потом по бабам. Или нам, как святым, нельзя?
— Ну, отчего же, — хитро блеснул глазами Дэннер, — Мы не схимники. Мы несём людям слово божье, а это работа стрессовая, надо отдыхать, а то, не ровен час, и до выгорания недолго. А эта девчушка у костра, вы уже познакомились? Она хорошенькая. Думаю, ты ей нравишься. Я, вот, покамест никого не нашёл, но нас ожидают в таверне.
Это было странно. Обычно подобные моменты проходили предельно легко – а чего понапрасну время терять, и без того полжизни в окопах, так и молодость упустишь... В таверне были девушки, и они проявляли безусловный интерес, но что-то пошло не по привычному сценарию. Владимир с удивлением прислушивался к себе: и то ему не так, и это не эдак, и никак не мог уразуметь, что же, в конце концов, с ним происходит. Ерунда какая-то в голову лезет...
Нет, надо вернуться и выпить ещё, обычно помогает. А там уж поглядим, вдруг, отпустит.
— Знаешь, если я действительно начну нести слово божье, то больше начну походить на анти-экзорциста. Изгоняю ангелов, возвращаю души к Сатане. И не трясу крестом, а рисую круг из соли и бормочу: «Во имя Матери, Дочери и Злого Духа.» — Ехидный оскал Франца, в самом деле, драматично контрастировал с монашеской рясой. — Тебе показалось. Едва ли здесь кто-то заинтересуется молчаливым праведником, который скорее будет замаливать с тобой грехи, чем трахаться. Ну или огреет по башке священной литературой.
— Да уж, — засмеялся Дэннер и тоже хищно оскалился в шутку, — если в нас с тобой заселить демонов, то демоны вызовут экзорциста! Но мы не лишены некоторого актёрского навыка.
Тут Владимир переменился в лице и, в самом деле, сделался похож на праведного монаха. У него даже пластика сменилась – более плавная, более мягкая, а взгляд засиял образцовым милосердием. Хотя, Франц-то видел, как он людей убивает с хладнокровием какого-нибудь фашиста в сером мундире. И настолько разителен оказался контраст, что было непонятно, какой же из двух Дэннеров – настоящий.
— Ну, отчего же... многим нравятся монахи. Чисто на интерес. А у нас тут, тем более, раннее христианство, мы и мечом махать обучены, и повеселиться тоже не дураки. Эпидемии сифилиса у них тут не было. Вперёд, брат Антоний, демонстрировать христианскую любовь! И прочие добродетели, конечно же. А от молитвы и до нового греха недалеко. Найдём добрых девушек.
Тут повстречались пьяные наёмники, и разговор пришлось прервать.
— Дисциплина у них не образцовая, — только и заметил Селиванов, обходя шатающегося молодца с винтовкой наперевес и толкая дверь корчмы. Изнутри дохнуло теплом, перегаром и ароматами еды – несмотря на поздний час в таверне кипела работа. Оно и понятно, столько пришельцев.
— Да вот! — немедленно раздалось из глубины зала. — Он – менестрель!
— Который из них? Их там двое...
— Это у тебя, дурака, в глазах двоится...
— Да вон, двое же...
— Ну и который?
— Рыжий. Слышь, рыжий, бери, давай, балалайку!
— Это гитара. И я не менестрель.
— Ой, да какая разница, пой уже.
— Позвольте представить вам брата Антония, — Владимир покладисто подхватил инструмент, — он ещё не ужинал после вечерней молитвы...
— Без тебя разберёмся, играй уже.
Владимир устроился за столом и затянул про Катюшу, которая выходила на высокий берег, а Францу тут же пододвинули глубокую миску с ароматным рагу.
Гейсек принялся за еду, оказавшуюся неожиданно вкусной, продолжая глядеть по сторонам, изучая вооружение и снаряжение бойцов. Было бы замечательно выудить кого-нибудь за корчмой и там с ним расправиться, стащить оружие, но... Слишком большой риск.
«Я пойду в гостевую комнату, — отстучал он Дэннеру морзянкой по столешнице. — Пистолет с собой.»
Кое-как прожевав порцию рагу, Франц поспешно направился в отведённую им комнату.
«Осторожней там», своеобразно пожелал Владимир пальцами по деке. Вслух же он пояснил присутствующим:
— У брата час вечернего правила.
— А у тебя? — присутствующих не вдохновляла перспектива пить без музыки.
— А мне ещё рано, — соврал Дэннер, который решил всё-таки остаться внизу и послушать разговоры на предмет Морены.
Но то ли больные в деревне кончились, то ли люди просто хотели отвлечься, а только никаких новых сведений он не получил. Идти спать в одиночестве не хотелось, а они с Францем специально сняли две отдельных комнаты, чтобы выспаться и друг другу не мешать. Владимир покосился на хорошенькую разносчицу, которая вот уже с полчаса ему активно подмигивала, так, что со стороны могло показаться, будто у бедняжки нервный тик. Да вот только Дэннер-то знал прекрасно, что это у неё просто подработка, а потому все намёки игнорировал. Спать с кем-то за деньги – это вроде подписки в собственном бессилии. Как будто по доброй воле с тобой уж никто и не пойдёт. Унизительно, что ли... Нет, девушек было в достатке, и им зеленоглазый монах явно пришёлся по душе, но всё же, всё же... Что-то было не так. Необъяснимая тоска грызла изнутри голодной крысой, и было неясно, откуда же она взялась. В конечном итоге Владимир просто вышел на воздух. От перегара уже разболелась голова, да и мало ли, что произойдёт снаружи... Вдруг, что-нибудь полезное, чем чёрт не шутит.

Франц в комнате, конечно же, молитвы не читал. Первым делом он связался с Октябриной.
Она отозвалась почти сразу. Рация зашуршала помехами, и далёкий голос обеспокоенно осведомился сходу:
— Франц, наконец-то! Как вы там, всё нормально?.. Мы тут кое-что узнали. Мила-то, в самом деле, может считаться ведьмой. В общем, дело в этих неизученных частицах, она, вроде, как, их проводник.
— Звучит великолепно. И у меня новости не хуже. Помимо того, что я стал местным божьим посланником, я смог раздобыть детали об этом мире. Всё не могу пересказать, ситуация комплексная. Где мы находимся? Тоже сказать не могу. Не из-за точности, а ради безопасности. Если завтра ближе к ночи я не выйду на связь на этой же частоте – значит искать нас бессмысленно. Конец связи.
Спрятав в матрасе всю электронику, он вышел в коридор.
В гостинице было шумно. За одной дверью кто-то громко смеялся, за другой играли в карты, из-за третьей донеслись чьи-то стоны... В общем, хозяева успели поднять за неделю годовую выручку. Здание было небольшое, в два этажа; от центральной лестницы в обе стороны расходились два длинных крыла. Францу досталась комната в северном. У лестницы, возле бочки с водой, спорили двое – дородный мужчина в отороченной соболиным мехом накидке, что само по себе странно смотрелось летом, и тощий долговязый юноша, длинным носом и маленькой челюстью напоминающий облезлого крысёнка.
— А я говорю, как мы поедем, пока эти тут? Они нас точно ограбят...
— А если на ярмарку не успеем, потом ждать до осени! Придётся рискнуть, усилить охрану...
— Да как усилить-то, никто супротив них не пойдёт. Видал, как их железные пчёлы насмерть жалят. Нет, рисковать нельзя...
— И что делать? Не продадим товар – жрать-то что потом?
— Переждём до Урожая, всё надёжнее... Может, уедут...
— Щас тебе, уедут. Вон, как прочно обосновались.
— Ну, не до зимы же, — логично возражал крысёнок и шмыгал длинным носом.
Франц на купцов не обратил внимания, его интересовала совсем иная личность. Госпожа Себастиан, как раз прибывающая в посёлок. Толкнув плечом дверь, он зашагал на городские звуки – топот лошадиных копыт, редкие, но звонкие взмахи уздечкой, и, что самое главное, шум множества голосов.
Укрываясь в тенях, Франц прокрался к нескольким повозкам, среди которых выделялся запряжённый двойкой вороных крытый экипаж. Рапорты местных солдат и ропот городских соединились в одну картину, и имя ей – рыцарь Себастиан.
Франц сделал шаг вперёд из толпы, перекрестив проезжающий экипаж и размышляя, как бы добиться личной аудиенции.

Владимир остановился у бочки с водой и от души вылил себе на голову два ковша. Легче не становилось.
— Не трогайте!.. — возня за сараем заставила замереть и прислушаться.
Проклиная всё на свете, Владимир на всякий случай снял предохранитель и осторожно заглянул за угол. На земле сидела, ухватившись за разбитую коленку, молодая девушка с растрёпанной смоляной косой, а над ней стояли два наёмника. Кажется, он видел их у костра, а может, и нет, в темноте не разобрать.
— Ну, чего ты, — гудел один, — мы ж помочь хотим...
— Не надо, — сказала девушка. Владимир вздохнул и вышел на свет.
— У вас всё нормально?
Трое обернулись.
— А-а. Это ты монах из ордена Синего Когтя?
— Крыла.
— Неважно. Ладно, пошли отсюда. — И наёмники удалились, опасливо поглядывая на Дэннера. Тот отпустил рукоять.
— Они Вас боятся, — заметила девушка, не пытаясь встать.
— Ну и правильно. А ты?
— А надо? — она вскинула упрямо сверкающие серые глаза.
— Нет. — Владимир шагнул ближе. — Хорошим людям меня бояться не надо.
Девушка, поразмыслив, приняла предложенную руку и поднялась, неловко опираясь на уцелевшую ногу. Оправила антрацитовый плащ на хрупких плечах – старый, но тёплый. Дэннер успел заметить, как в гуще чёрных кос мелькнули потемневшие тускло-серебряные шпильки, украшенные гематитом, а одежда на девице была дорожная – свободные штаны, высокие гладкие сапоги для верховой езды и пропылённая рубаха с высоким глухим воротом. Штаны разорвались на месте удара.
— Проводить, может, тебя? — сказал Владимир, машинально обернувшись вслед наёмникам. Девица ловко переплела косу и закрепила шпильками в узел.
— Дойду, не маленькая.
— Ага, видел уже, как ты дойдёшь. Давай, хоть ссадину обработаю.
— Хороший Вы, — чуть улыбнулась девушка бледными губами. — Спасибо. — Она вдруг изящно поклонилась и представилась: — Меня зовут Ингрид.
— Дэ... в смысле, брат Леонард. Я тебя всё равно провожу. Куда нам?
Ингрид, поколебавшись, подхватила сумку и кивнула на дорогу:
— Проводите до госпожи, сэр рыцарь. Благодарю Вас. Вы очень любезны.
— Ага. Держись.
Ингрид подхватила Владимира под руку и захромала к воротам. Мимо как раз катился по ухабам богато украшенный экипаж с эскортом. Дэннер остановился, уступая конному сопровождению – лошади прошагали мимо, разбрызгивая грязь, неся на спинах статных всадников при оружии. Народ сбежался поглядеть, кто это приехал, и Дэннера с Ингрид довольно быстро затеснила толпа.
— Госпожи?.. — покосился Владимир, но тут экипаж поравнялся с ними и медленно остановился, скрипя осями.
— Идёмте, — потянула Владимира Ингрид. Лошади шумно вздыхали, стряхивая комаров с бархатных шкур. Синий бархат занавесок с мягким шорохом заскользил в сторону, блеснув серебряным шитьём, как будто повеял ветер в ночном небе. Затем из окна высунулась рука в чёрной перчатке и поманила пальцем. Дэннер подошёл, остановившись в шаге от экипажа, из чьих надушенных недр донёсся негромкий, бархатный голос.
— Как тебя зовут?
— Брат Леонард из ордена Синего Крыла. — Владимир коротко поклонился, сложив ладони, как делают священники. Ингрид шагнула вперёд.
— Сэр Леонард благородно защитил мою честь, когда я оказалась в беде, и любезно согласился сопроводить меня до экипажа, во избежание дальнейших неприятностей. Я у него в долгу, госпожа Себастиан.
Повисла небольшая пауза, после чего вновь раздался грудной голос дамы:
— Я слышала, монахи пренебрегают деньгами.
— Совершенно верно, — ответил Дэннер. Тогда рука исчезла, затем вернулась – перстень на ней, серебряная печатка с сапфиром, переместилась с пальца в ладонь.
— Прошу Вас подойти, сэр Леонард. Примите в знак нашей благодарности за спасение баронессы. — И перстень тяжело упал в подставленную ладонь. Он ещё хранил тепло женской руки. Владимир надел его на левую руку и поклонился снова. Ингрид же запрыгнула на вороного коня, подведённого ей солдатами, и колонна тронулась. Дэннер только сейчас заоглядывался, изучая обстановку, и почти сразу замахал рукой:
— Брат Антоний!
«Вот хитрый утырок, всегда найдёт лазейку. Впрочем, я ему даже благодарен, меньше мороки», мысленно проворчал Гейсек и тут же обаятельно улыбнулся. Владимир протолкался к нему и, поманив товарища, нырнул в ближайшую подворотню, пока Франц ещё с кем-нибудь не подрался. За ним стоило всё же проследить – на полчаса оставил, а его уже едва не пристрелили, невзирая даже на молчание. Не товарищ, а библейское наказание за грехи.
Синие сумерки опустились на город, выявляя чёткий рельеф крыш. «Монахи» быстрым шагом прошли следующую подворотню, растворившись в паутине городских улиц, и вышли к набережной. Уличного освещения в городе не было, и река казалась атласной чёрной лентой, с глубоким плеском накрывающей раз за разом утоптанный берег под гладкими брёвнами пристани, у которой покачивались пришвартованные лодки.
— Ну? — Франц, остановившись, требовательно протянул худую руку.
— Что – «ну»? — не сообразил Владимир.
— Перстень.
Дэннер нарочито внимательно изучил его широкую бледную ладонь в беспалой тактической перчатке и отметил исключительно вежливо:
— Не наблюдаю у тебя такового.
Франц в ответ испустил длинный и шумный стариковский вздох.
— Не притворяйся глупее, чем ты есть. Перстень отдай.
— Это с какой стати? Тебе зачем?
— Поговорить с рыцаршей.
— Ну. Пошли, поговорим.
— Нет. Ты возвращаешься в таверну, а к рыцарше я пойду один.
Селиванов вдруг пожалел, что вообще увёл его с мостовой. Мороки с ним больше, чем от него пользы, подумал Владимир и тут же устыдился своих мыслей. Он счёл их эгоистичными и мелочными, и, в целом, не присущими командирам, а уж тем более – красным комиссарам. Гейсек не знал, что он комиссар, и в целом ничего про него не знал. Поэтому, наверное, продолжал играть в большого начальника. Что ж, подыграть ему выгодно – во всяком случае, на какое-то время он притихнет. Ежу понятно, что он стремится его сплавить, чтобы в очередной раз попытаться выбиться в дамки (и в очередной раз не преуспеть в этом), наиграется и успокоится. А Талалла Себастиан всё равно никуда не денется, она его наверняка запомнила, и узнает безо всякого кольца. Куда больше Владимира интересовал столичный начальник королевской Тайной канцелярии, Теодор Тагар. Вот к нему стоило бы наведаться в ближайшее время, пока неугомонный Франц играет в донжуана и не путается под ногами.
— Ладно, — кивнул Дэннер и снял кольцо. Оно тяжестью скользнуло в ладонь. — На.
Франц перстень надевать не стал, а сунул под сутану и направился по следам укатившего экипажа, чрезвычайно довольный.
Дом госпожи располагался возле ратуши, большой, двухэтажный, с высокими окнами и тускло блестящим флюгером-петушком на черепичной крыше. Франц остановился возле дверей и кольцо всё-таки надел, сделав неосторожную попытку постучаться, в результате чего ему эту самую руку едва не отхватили тут же алебардой.
Охранники сперва всполошились но, увидев кольцо на пальце у Гейсека, передумали и отвели  оружие в сторону, после чего из-за дубовой двери выглянул веснушчатый мальчишка с буйными рыжими кудрями и птицей на шевроне, коротко поклонился:
— Следуйте за мной, господин, — и шустро побежал вглубь коридора, так, что раненый Франц с трудом за ним поспевал. Возле покоев госпожи мальчик остановился и стукнул в дверь.
— Войдите, — отозвались изнутри.
Госпожа Себастиан оказалась стройной молодой женщиной с очень светлыми, коротко остриженными волосами, только передние пряди свисали на бледное надменное лицо. Она сидела за столом и что-то писала. Наверное, письмо. Возле окна стояла баронесса. Обе дамы успели переодеться, на госпоже красовалась белая оборчатая рубаха и белые же брюки в обтяжку, Ингрид надела скромное серое платье, такого изношенного вида, что оно казалось старше самой баронессы. Впрочем, держалась она с неизменным достоинством. При слабом свечном свете глаза её казались тёмно-серыми, в цвет платья. Охранник поклонился и доложил:
— К Вам посетитель, госпожа. Он желает видеть Вас.
— Уже видит, — лениво отозвалась госпожа, продолжая скрипеть пером. Закончив письмо, и даже не предложив при этом Францу присесть, она запечатала конверт и вручила Ингрид. — Будьте любезны, отнесите это господину Тагару.
Баронесса сунула конверт за пазуху и вышла.
— Я пришёл не с просьбой, но с предложением, —  невинным голосочком заговорил Франц, сжимая крест на чётках. — Слуги господа и народа своего всё пуще превращаются в худших грешников, коих только свет его не видывал, — он осторожно прошёл вперёд, широко распахнув глаза и в упор глядя на госпожу, которая, правда, не впечатлилась. — И готов я помочь заставить отплатить грехи их, отмыть оные, но лишь перевоспитание людей способно на такое. И знаю я, как этого достичь.
Госпожа Себастиан холодно прищурилась, слушая гостя. Она откинулась на спинку кресла, и губы её скривились в усмешке.
— Ишь, ты, какой хитрый. А знаешь ли ты, уважаемый монах, сколько раз я слышала подобные речи? И чем же ты можешь быть мне полезен?
— Нет ничего ценнее информации, госпожа Себастиан, — ответил Франц, выкладывая на стол документы. — Есть несколько письменных доказательств. С печатями и подписями, но это лишь капля в море. Мы можем узнать несколько больше, покуда вера ведёт нас к истине. А этого... — Он подвинул листы госпоже, — достаточно для нескольких казней. И всё в угоду господу нашему, дабы не оскверняли веру в него они.
Охранник было дёрнулся в сторону Франца, однако госпожа остановила его жестом. Бросив на Гейсека недоверчивый взгляд, она пробежала бумаги глазами по диагонали и кивнула сама себе.
— Кайл, отправь людей разобраться с утечкой информации. Хорошо. — Себастиан вновь обернулась к Францу. — Я тебя слушаю. И принесите нам, чем промочить горло. Побыстрее!
Охранник удалился, да в общем, видно было, что госпожа в охране не сильно-то и нуждается. По крепкой фигуре, звериной грации опытного бойца. И по оружию, торчащему из-под накидки. Впрочем, Кайл перед уходом оставил себе смену – чахоточного вида девицу с небрежно распущенными длинными волосами, абсолютно седыми, в контраст с юным, свежим лицом. Девица неподвижным изваянием замерла возле стены, опустив руки по швам и безучастно изучая потолок, и Франца не заинтересовала. Разве что, он мимоходом отметил тот же синий бархат платья с серебряным шитьём, будто россыпями звёзд по рукавам и подолу, точно такой же, как и занавески в экипаже.
Святой отец, выглядящий как отнюдь не святой, уселся напротив, сохраняя осанку, будто сидит не в кабинете, а на проповеди.
— Чтобы бороться с местной олигархией, нам придётся её разбирать по кусочку. По кирпичику. Рыба гниёт с головы, а аристократы – изнутри. Всё держится на взаимных договорённостях, которые можно очень легко разрушить. Достаточно в этой цепочке вклинить наши звенья.
Госпожа Себастиан не выглядела заинтересованной, но зато и не перебивала, что от неё и требовалось.
— И ты, стало быть, утверждаешь, — с лёгкой, но неприятной усмешкой уточнила она, что ты имеешь возможность эти звенья вклинить?.. Ты же слышал о павшей звезде?
Франц не слышал, и госпожа принялась рассказывать, хотя и не скрывала, что не верит в его неосведомлённость ни минуты.
— Когда прилетел небесный корабль, который вначале приняли за звезду. Тогда же на эту землю пришли форанги, и быстро завоевали добрую половину Морулии. А из небесного корабля вышла женщина, которую дурачок-мевретт Мадрэ имел глупость взять в законные жёны, что и спровоцировало недобрый настрой у Давних и отвадило от неразумного мевретта его венценосного батюшку. Когда форанги взяли Элфрин, страна оказалась на грани бунта, и пребывает на ней по сей день. Учитывая, что мевретт Сиенн сбежал, мевретта Гедрис никак не могут найти, а от мевретта Мадрэ толку ноль. Однако я бы не стала недооценивать правящую фракцию. Давние ещё не уступили эти земли, и вряд ли уступят. Взять, хотя бы, Зелёных демонов. Действенный партизанский отряд, должна заметить.
Так вот, — продолжила госпожа, опять ухмыльнувшись краешком рта, — если хочешь навести порядок, начать следует с возвращения Сиенна. А он не вернётся.
— Разум людей не идеален, хоть и создан по образу и подобию его. Иногда, совсем немного добавив усилий, подобрав верный подход, можно даже последнего еретика обратить в самого честолюбивого служителя Церкви нашей, — вкрадчиво произнёс Франц, подходя ещё на несколько шажочков ближе, с мягкой, хищной повадкой. — Воля господа столь сильна, сколь сильны слуги его. А моя воля сделать мир этот по заветам Отца сильнее грехов человеческих. И даже если самому придётся для того стать Сиенном, то так тому и быть. — Он остановился за спиной госпожи, уверенными движениями массируя её шею и плечи. Она не двигалась. Франц, наклонившись, томно шепнул ей на ухо, одной рукой распуская шнуровку рубахи и второй поднося к её губам бутылку: — И я помогу Вам узреть истину.
— И что за истину ты проповедуешь? — хмыкнула госпожа, реквизируя бутылку и делая глоток самостоятельно. — О том, что рыцарский орден – знатный бордель? Ну, это всем известная истина. Да и потом... — она лениво стукнула бутылкой о стол и скучающе уставилась в стену, подпирая рукой подбородок, — ничего нового я от тебя не услышу, монах. Все вы так соловьём заливаетесь, когда хотите заполучить свою выгоду. Говори прямо: чего надо от меня? Богатства, славы? В вашем ордене непросто завоевать всё это мечом?
— У меня есть кроткий список деяний, что помогут Вам укрепить Ваши позиции, ничего более не нужно мне, — тихо ответил Франц, вкладывая в её руку листок и нежно целуя в губы. — От Вас мне не нужны ни деньги, ни слава, ни должность высшая, это всё мерила для душ грешных. Правда и справедливость – вот мои истинные желания.
— Куда уж грешней, — ухмыльнулась госпожа, зажимая листок в длинных пальцах. — А правда, господин монах, она всем в этом мире нужна. Просто многие её толкуют неверно. И какова же твоя правда?
— Моя правда в том, что власть должна быть в руках горожан, крестьян и дружины, а не тех, кто морит оных голодом, отбирает последние гроши и порочит честь святынь. — Франц снова осыпал быстрыми жаркими поцелуями шею, грудь и плечи госпожи, потом выпрямился и отстранился. Обошёл стол, уселся в резное кресло и принялся забивать трубку. — Не очень и хорошо получается, когда крестьяне, всех кормящие, довольствуются брюквой и податями Церкви, а лица правящие всех объедают, но ничего не дают.
Госпожа невозмутимо одёрнула рубаху и взяла вино. Поболтала опустевшей бутылкой и, запрокинув голову, вытряхнула в рот последние капли.
— Говоришь ты более умело, чем целуешься. А знаешь, это даже забавно. И что ты предлагаешь взамен? Дай мужику власть – никто вовсе работать не будет. Люди невежественны и глупы. И ленивы. Власть принадлежит сильным, и это – порядок. А твои речи, монах, попахивают ересью. Как твой орден расправляется с еретиками?
— Люд глуп и невежественен, потому что не учит его никто. Дай человеку рыбу – будет сыт он весь день. Дай удочку – сыт всю жизнь, — назидательно произнёс Франц, растягивая трубку. — Возьмёте власть в свои руки в одном городе – дадите людям знания. Есть на это время, средства, силы. Слово господа не только про труд, о чём забывают другие служители. Свет Знаний в руках людей оказаться обязан, не только мотыга да молот. И я знаю, как людям это дать. Нужно лишь Ваше присутствие в качестве властителя этих земель. Вы ведь потерпите бытие на должности таковой?
— И зачем мне это? — уточнила госпожа, наклоняясь и извлекая из дорожной сумки следующую бутылку. Она непостижимым образом ухитрялась не хмелеть, хотя и пила для её веса многовато. — А? Где моя выгода? Вот, ты мне тут ездишь по ушам, соблазнить пытаешься. Думаешь, я сейчас потеряю голову и буду на всё соглашаться? Напрасно. — Себастиан холодно прищурилась, глядя на Франца как удав на кролика. — Решил, что мы тут, в провинции, все наивные дурачки, не чета вам – столичным умникам? И что, стоит нас задобрить, заговорить зубы, посулить нам власть, так можно и верёвки из нас вить? Дурак ты, монах. Чему ты учить их собрался? Они уже научены – своему делу. Кто землю пашет, кто подковы куёт, таково их умение, и другого быть не может. А ты хочешь землепашца посадить на трон? Да он развалит страну первым же указом. Или сопьётся. Да и где это видано – чернь безродную на трон сажать. Нет уж, каждый должен быть на своём месте. Родился в деревне – так и сиди в ней, и к благородным не лезь, коли сам неблагородный. Власть, говоришь?.. У меня своя власть. И я не мевретт. И ты тоже.
— Просто потому что Вы, госпожа Себастиан, как минимум останетесь живы, — сменил тактику Франц, продолжая раскуривать трубку. — Потому что Вы получите не только титул спасителя народа своего, технологии и граждан мозговитых, но и жизнь. Крестьяне баронов уже режут. Медленно, потихоньку, одного за другим. И побороть это даже со всей дружиной Вашей не удастся, потому что у Вас будет это, — он указал трубкой на чиавону на поясе госпожи. — А у крестьян – это. — Тут он демонстративно достал пистолет и выстрелил в стену. К счастью, пуля срикошетила в бутылку, оставив щербину в камне и чудом никого не покалечив, а госпожа ловко закрылась плащом от осколочных ранений. — Справитесь?
Госпожа взглядом отдала приказ, и девушка-охранник вскинула тонкие руки, будто в танце. Стены комнаты засветились мягким голубоватым светом, а между Францем и Себастиан пробежала световая полоска, холодными язычками облизывая половицы.
— С каких пор ты решил, что мы беззащитны? — Госпожа встала и отряхнула руки от липкой красной жидкости. — Думаешь, ты имеешь право приходить сюда и угрожать мне? Стреляй из своей штуки сколько угодно, только смотри, чтобы в башку не срикошетило. Я могу сделать так, что ты не сможешь говорить, так что, пока ещё язык шевелится – у тебя есть шанс спасти свою жизнь. А теперь ответь мне, монах: есть ли у меня хотя бы одна причина тебя не убить?
За дверью было подозрительно тихо. Пролетавшая за окном ворона зависла в воздухе, как на стоп-кадре киноплёнки. Воздух потрескивал электрическими разрядами, и пах озоном, как после грозы, а девушка оставалась безучастной; казалось, она спит с открытыми глазами, светящимися всё тем же холодным бледно-голубым светом, он стекал с её пальцев мерцающими искрами, разливаясь по комнате.
— Ровно с тех пор, как я сюда попал, — дерзко ответил Франц, подпирая голову рукой. Он не ожидал псионики, и теперь ему оставалось два варианта: или вынудить госпожу себя прирезать, или же менять стратегию целиком и полностью. Беда в том, что по-другому он попросту не умел, и вариантов не было. Ситуация становилась опасной. — Чем больше человека бьёшь, тем более он ожесточается, рыцарь Себастиан. И поверьте, с каждым днём лояльности к Вам всё меньше. Всех не перебьёте, не посадите и не перевешаете. И лучше Вам присесть, — он хищно усмехнулся. — Я могу убить Вас здесь и сейчас и забыть об одной из проблем. Но потеряю ценного союзника. И Вы можете убить меня хоть в эту секунду, но тогда навлечёте на себя кару, которая будет страшнее... Впрочем, не буду рассказывать самое интересное.
— Стало быть, тебе меня убивать невыгодно, — кивнула госпожа, — но это и так понятно. А у тебя по-прежнему кроме угроз ничего нет. Угрозы – оружие дураков, монах. И, если вначале наша беседа меня развлекала, то сейчас твой авторитет падает. И с каждой новой угрозой он падает всё больше, ты начинаешь меня утомлять. Даю тебе последнюю попытку.
А что бы сделал Дэннер, будь он здесь? Как назло, рыжий куда-то запропастился, и плевать, что Франц сам выпросил у него колечко, сам намеренно не позвал его на переговоры, чтобы всенепременно первым соблазнить гордую рыцаршу и внести её в свой послужной список, чтобы шустрый и находчивый товарищ его и тут не обскакал! Захлестнула вдруг злая, острая обида на Владимира – мало того, что он каким-то образом в мгновение заполучил благосклонность госпожи, даже не видя её, мало, что она ему подарила перстень – так что же, надо было, чтобы и договорился он с ней тоже первый?!
Что ж, сам себя загнал в ловушку, и спасать его теперь некому, придётся выкручиваться самостоятельно. Если только…
Что бы сделал Дэннер? Мысль усиленно заработала. Он бы точно не стал угрожать попусту… ну, это мы уже проходили, и вот, к чему это привело… он наверняка заболтал бы её, как того охранника на входе в город, но это не был бы блеф, скорее, аргументация, и у него бы получилось, язык-то у рыжего хорошо подвешен. Он бы приводил цитаты великих мыслителей, партийных деятелей, возможно, даже цитировал бы Маркса…
Эврика.
Франц медленно, стараясь не провоцировать агрессивных действий, откинул клапан сумки и, звеня ссыпанными на дно патронами, выудил потрёпанную брошюру, к счастью, заблаговременно переведённую забавы ради всё тем же Владимиром на местный язык – не без помощи искусственного интеллекта, поэтому наверняка имеющую погрешности.
Брошюра приземлилась на стол: алая, с серебряными тиснёными буквами: «Моральный кодекс строителя коммунизма».
— Несколько месяцев – и этот город будет не узнать. Три, нет, два месяца времени. Начиная с этого момента. Я начну свою деятельность. Неважно, будешь ли ты пытаться меня остановить, или нет. Твои горожане станут мудрее половины учёных, не говоря о бездарных правителях. Они смогут держать власть, покуда будут обучены, вооружены и эрудированы.
— А зачем мне тебя останавливать? — удивилась госпожа и заинтересованно покосилась на стол. — Что-то для проповедника ты слишком нетерпелив. Но за книгу спасибо. Значит, в ней сказано о твоей идее? Вот это уже любопытно. Ладно. — Себастиан махнула рукой, и девушка сняла магический барьер. Ворона каркнула и улетела, хлопнув крыльями, время покатилось со своей обычной скоростью. А в дверь влетели охранники и, видя, что все живы, и никто никого не убивает, остановились на пороге.
— У Вас всё хорошо? — нерешительно осведомился Кайл, не отпуская рукоять меча. — Мы слышали шум.
Госпожа кивнула и тут же распорядилась как ни в чём не бывало:
— Велите принести ужин.
Франц поспешил покинуть помещение, всё безопаснее. В ушах до сих пор противно звенело, а голова раскалывалась – стрелять из пистолета в помещении плохая идея, особенно, когда у тебя нет наушников. Что ж, раз уж тут не вышло, придётся попытать счастья в другом месте, к примеру, разведать, что там такая за аномалия в лесу. Переодеваться он не стал – монахом было удобно, даже учитывая, что это придумал Дэннер, причём, придумал-то на ходу в долю секунды. Как обычно. Прощаться с рыжим, или предупреждать его об уходе – ещё чего не хватало! Пусть сидит и ждёт приказа, главное, что не лезет впереди паровоза.
Франц подхватил сумку и зашагал по дороге в сторону близкого соснового леса.