5. Расставание с домом

Небо над городом затянуло пеленой бледно-серого тумана, словно природа сама решила приглушить краски, чтобы не соперничать с пышностью свадебного торжества. Набережная сменилась аллеей, деревья склонялись над Епифанцевым, словно пытались ему что-то шепнуть, но молодой человек ничего не слышал. Во дворе Настиного дома стояли свадебный кортеж с чёрным лимузином, утопающим в цветах и золотых бубенцах, и толпа людей, шумная, пёстрая, а вокруг бегающие дети и полная жизни черёмушкинская молодёжь. Арсений остановился и медленно сел на лавочку, поставив гитару на свои колени. Он чувствовал себя нежданным пришельцем на чужом празднике, невольным призраком, случайно явившимся в красивом сне. И вдруг возгласы:
– Арсений пришёл! Смотрите, Арсений пришёл! – они звучали со всех сторон, как эхо, отражённое от стен окружающих домов.
Дети, заметившие его, указывали пальцами, улыбались; молодёжь оборачивалась: кто-то кивал, а кто-то шептался. Арсений замер, совершенно не готовившийся к этому оглушительному событию, не репетировавший свою жертвенную роль. Он просто пришёл с гитарой, в чёрном галстуке, с печалью, которую не мог оставить дома.
К Арсению приблизилась какая-то странная девушка и спросила:
– Арсений, ты что, играть будешь? – голос её прозвучал радостно, без тени упрёка или недоумения. Будто его присутствие здесь – это само собою разумеющееся, будто он всегда был частью этого свадебного процесса.
Арсений посмотрел на гитару, на толпу, на кортеж, на окна Настиного дома и неожиданно понял, что не знает, зачем он здесь, и что с ним произойдёт завтра, и, вообще, зачем он живёт. Он закрыл свои глаза и сделал глубокий вдох – зазвучали первые ноты. Негромко, почти шёпотом, Епифанцев запел:

Yesterday,
Аll my troubles seemed so far away…

Голос его дрожал, но с каждой фразой обретал силу. Это была не просто песня – это была исповедь. Исповедь о потерянной любви, о днях, когда мир казался ярче, а будущее – безоблачным, о том, как внезапно всё рухнуло, оставив лишь эхо былого счастья.

Now it looks as though they’re here to stay…

Настя, стоявшая в гостиной в белом свадебном наряде, с едва заметным животиком, замерла. В её глазах блеснули слёзы. Она слушала, впитывая каждое слово, каждую ноту, словно пыталась прочесть между строк то, что Арсений посылает ей своим неожиданным явлением. Народ молчал.

Why she had to go,
 I don’t know, she wouldn’t say…

Арсений закончил песню почти шёпотом.
Во дворе повисла тишина, а затем раздались тёплые аплодисменты. Он опустил голову, поблагодарил всех слушателей и, не глядя по сторонам, отправился восвояси.
У набережной он остановился на одно мгновение, обернулся: народ всё ещё смотрел на него, и во взглядах людей читалось искреннее сочувствие и благодарность за столь неожиданный честный урок.
Арсений вышел к мосту, и туман окутал его, словно пытаясь утешить своим присутствием. Он глубоко вдохнул прохладный речной воздух и пошёл прочь, унося с собою не только боль, но и странное горькое чувство освобождения. Вчера действительно осталось позади.
На следующий день Епифанцев стал собираться в дорогу.
– Я уезжаю в Москву, – бросил он своим родителям, разбирая на кухне посуду и что-то выискивая.
Мать, гладившая полотенце, нервно хлопнула подошвой утюга о подставку и замерла:
– В Москву? – переспросила она. – Думаешь сбежать от своей Насти? А ты знаешь, что отец Насти купил им квартиру в Москве?
Арсений медленно развернулся к своим родителям – в глазах его, тёплых и лучистых по обыкновению, отразилась на этот раз ледяная решимость.
– Москва большая, – произнёс он твёрдо. – Надеюсь, мы там не увидимся.
Отец, до этого молча наблюдавший за происходящим из-за раскрытой газеты, отложил её в сторону. Взгляд его, тяжёлый, испытующий, скользнул по сыну. Яков Егорович глубоко вздохнул, и этот вздох, сиплый и протяжный, словно впитал в себя всю отцовскую боль.
– А ты знаешь, что Настя на четвёртом месяце беременности? – спросила Зинаида Ильинична, и в голосе её прозвучала желчь, словно желала она ущипнуть Арсения своими словами ещё больнее.
Арсений напрягся, будто его поразили током. Он чувствовал, как внутри разгорается боль, смешанная с глухой обидой:
– Ой, мама, откуда мне знать все эти подробности! – возмутился он, и голос его дрогнул от едва сдерживаемых потрясений. – Мы с Настей уже год не общаемся. С чего ты взяла, что она будет делиться со мной своими откровениями?
Отец поднял глаза на сына. В его взгляде читались и сочувствие, и неловкость – он всегда считал себя лишним в этих разговорах, где страсти били через край, а слова ранили сильнее самой действительности.
– Сынок, мы не просто переживаем, – мягко произнёс он, пытаясь сгладить острые углы. – Ты ведь знаешь, как мама волнуется за всех нас.
– Я просто хотела, чтобы ты знал, – тихо сказала Зинаида Ильинична, опустив свои печальные глаза. – Чтобы ты был в курсе… на всякий случай.