Айвен Роман и граф Монте-Кристо. Про счастье Гайде

(Эпизод из цикла «Незакрытый гештальт»)

Часть первая. Тот, кто вошёл без стука
Ночь в кабинете Айвена Романа была такой же, как всегда. И не такой. Зелёная лампа на столе горела ровно, но её свет не разгонял полумрак — только перекрашивал его в больничный, выцветший оттенок. Тени от книжных шкафов лежали на полу длинными неправильными прямоугольниками, и в них, казалось, можно было провалиться, если сделать шаг.
Пахло здесь всегда одинаково: старые книги, кожа кресел, трубка, которую он не курил уже месяц. И ещё что-то. Слабое. Металлическое. Будто кто-то пролил ртуть, и она высохла, но запах остался. Айвен давно перестал обращать на это внимание. Или сделал вид, что перестал.
Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в пустоту перед собой. Спутники сегодня были особенно беспокойными.
Девочка в платье с красной отделкой стояла у окна и смотрела на улицу, хотя шторы были задёрнуты плотно, до самого пола. Её лицо отражало зелёный свет лампы, делая его восковым, почти прозрачным.
Человек в тёмной шляпе — тот, что всегда шёл чуть впереди, даже когда некуда было идти — замер у книжного шкафа, положив ладонь на корешки. Он не читал. Он слушал. Будто книги дышали, и он считал их дыхание.
Третий — красавчик Фаргот, как называл его про себя Айвен — сидел в кресле для посетителей, положив ногу на ногу, и делал вид, что читает книгу. Она была перевёрнута вверх ногами. Он делал это всегда, когда нервничал. Или когда ждал.
— Он придёт, — сказала девочка.
Айвен не переспросил. Не уточнил. Просто кивнул.
Он знал.
Треск появился за секунду до того, как кресло перестало быть пустым.
Звук был похож на то, как если бы кто-то очень осторожно разорвал ткань реальности в двух сантиметрах от уха. А следом пришёл запах озона — резкий, металлический, послегрозовой. Девочка отступила на шаг от окна. Человек в шляпе убрал ладонь с книжных корешков. Фаргот закрыл свою перевёрнутую книгу и положил на колени.
В кресле напротив сидел человек. Он был не молод, но и не стар — лет пятьдесят, но глаза смотрели на все сто. Глаза человека, который считал каждый час четырнадцати лет заточения. Тёмный дорожный сюртук, без единого пятнышка, но Айвен заметил: манжеты изношены. Будто он всё трёт их пальцами, проверяя, не ослабла ли верёвка.
Перстни на пальцах. Один с ядом, другой с противоядием — маленький театр одного актёра.
— Вы ждали меня, профессор? — спросил гость. Голос низкий, без тени удивления. Он не спрашивал, где он. Он знал.
— Я жду всех, — ответил Айвен. — Садитесь, вы уже сидите.
— Не остроумно, — усмехнулся граф. Усмешка кривая, горькая — как трещина на старом зеркале.
— Не остроумие, — сказал Айвен. — Констатация факта. Вы здесь. Значит, вам есть что сказать. Или не сказать.
Девочка у окна чуть заметно улыбнулась.
Граф заметил. Посмотрел на неё, потом на человека в шляпе, потом на Фаргота с перевёрнутой книгой. Не спросил, кто это. Лишь усмехнулся снова.
— Ваши галлюцинации, профессор, выглядят дороже моих.
— Мои галлюцинации не галлюцинации, — спокойно ответил Айвен. — Они мои спутники. И они считают, что вы опоздали на десять лет.
Человек в шляпе чуть склонил голову — подтверждая.
Граф не обратил внимания. Он смотрел на свои руки, на перстни.
— Я отомстил, — сказал он. — Фернан вскрыл себе вены. Вильфор сошёл с ума в собственной комнате, среди трупов жены и сына. Данглар разорён, он продаёт последние волосы с головы. Я остался. И Гайде — она со мной.
Айвен молчал. Он взял трубку, но не закурил. Просто подержал в пальцах.
— Я сделал всё, что должен был сделать. Справедливость восторжествовала. Аббат Фариа гордился бы мной.
— Аббат Фариа мёртв, — тихо сказал Айвен. — И он не просил вас становиться палачом. Он просил вас найти сокровище и зажить счастливо.
Граф замолчал. Пальцы сжались на подлокотнике.
— Счастливо, — повторил он. — Что это значит, профессор? У меня есть деньги. У меня есть власть. У меня есть женщина, которую я спас от рабства, которая благодарна мне каждым вздохом.
— И вы её любите? — спросил Айвен.
Девочка перестала улыбаться. Она повернулась к графу и смотрела, не мигая. Человек в шляпе скрестил руки на груди — жест ожидания.
Граф не сразу ответил.
— Я её спас, — сказал он наконец. — Когда ей было тринадцать. Она была в цепях. Я купил её, чтобы освободить. Я дал ей образование, дом, имя. Она — дочь Али-паши, не рабыня. Я вернул ей достоинство.
— Вы не ответили, — заметил Айвен.
— Люблю ли я её? — граф поднял глаза. В них была мука, которую он прятал даже от самого себя. — Я не знаю, профессор. Она прекрасна. Она предана. Она смотрит на меня, как на бога. А богов не любят. Их боятся. Им поклоняются. Но любить бога — это как любить молнию. Она ослепляет, но не греет.
— Вы сделали её счастливой? — спросил Айвен. — Гайде. Сейчас. В вашем дворце на острове Монте-Кристо. Вы вообще задумывались об этом?
Фаргот поднял голову. Он больше не делал вид, что читает. Смотрел прямо на графа.
— Я не знаю ответа, — сказал граф. — Она ни разу не жаловалась. Она улыбается. Она рядом. Но иногда, когда она думает, что я не вижу, она смотрит на море. Туда, где её отец убит. И в её глазах — не счастье. Тишина. Я не понимаю этой тишины. Я умею расшифровывать врагов, профессор. Я умею читать балансовые книги и зашифрованные письма. Но я не умею читать её. Потому что если я прочитаю — я могу понять, что сделал её несчастной.
Человек в шляпе качнул головой. Один раз. Коротко. Будто поставил диагноз.
Айвен медленно отложил трубку.
— Вы пришли не за этим, — сказал он. — Вы пришли, потому что ваша месть кончилась, а пустота осталась. И вы боитесь, что Гайде — это не любовь, а ещё один акт вашей власти. Ещё одна победа. Ещё один враг, которого вы обезоружили не ядом, а добротой. И если это так — вы не мужчина, вы инквизитор, который купил себе святую.
Граф побледнел. Его лицо стало серым, как камень из замка Иф.
— Как вы смеете?
— Вы сами пришли ко мне, — Айвен наклонился вперёд, и свет лампы разделил его лицо пополам. — Потому что внутри вас есть вопрос, на который вы не можете ответить в своих чёрных дворцах. И я отвечу. Не за Гайде. За вас.
Девочка подошла ближе к креслу графа. Остановилась в метре. Смотрела снизу вверх — как смотрят дети на взрослых, которые вот-вот заплачут.
Она сказала тихо, почти шёпотом:
— Она не жалуется, потому что боится, что вы её прогоните. Вы не оставили ей права на обиду. Вы сделали её благодарной на всю жизнь. А благодарность — это не любовь. Это долг. И она его платит. Каждый день.
Граф посмотрел на девочку. В его глазах не было гнева. Был ужас.
— Вы лжёте, — сказал он.
— Она не лжёт, — ответил человек в шляпе, не двигаясь с места. — Она никогда не лжёт. Мы — галлюцинации, которые не умеют врать. Это наша единственная польза.
Фаргот тихо добавил:
— Спросите себя, граф, когда вы в последний раз целовали её не потому, что она ждала, а потому, что вы сами хотели почувствовать её тепло, а не свою власть?
Граф молчал. Долго. Так долго, что настенные часы с маятником отстучали полминуты.
— Я не помню, — произнёс он наконец. Голос сломался. — Я не помню.
— Вот, — сказал Айвен. — Истинная правда, Эдмон Дантес. Вы никогда не сможете сделать Гайде счастливой, пока не простите себя за то, что стали монстром. Не за месть. Не за смерть врагов. А за то, что убили в себе того самого моряка Эдмона — который умел любить без расчёта, который не взвешивал, кто кому обязан, который просто… был. Вы заменили его графом. А граф не умеет быть счастливым. Он умеет только побеждать. И теперь вы боитесь, что Гайде — это очередная победа, а не женщина. И пока вы не простите себе эту подмену — вы будете смотреть на её тишину и гадать: любовь или цепь?
Он замолчал. В комнате стало слышно, как дышат спутники — ровно, спокойно, будто они давно знали, чем кончится разговор.
Граф сидел, не двигаясь. Его лицо застыло, как маска. Но под глазами — там, где многолетнее напряжение спрятало морщины — что-то дрогнуло. Потекло.
Он медленно снял перстень с ядом. Положил на стол. Потом перстень с противоядием. Рядом.
— Я не знаю, как это сделать, — сказал он. — Простить себя.
— Вы уже начали, — ответил Айвен. — С того, что пришли сюда. И с того, что сейчас подумали: «А что, если я спрошу у неё прямо, без игры? Что, если я скажу: "Гайде, ты счастлива? И не нужно меня благодарить. Просто ответь"».
Девочка кивнула. Человек в шляпе сделал шаг назад, освобождая пространство. Фаргот открыл свою книгу — теперь уже правильно, не вверх ногами.
Граф закрыл глаза. Когда он открыл их, в комнате запахло озоном — резко, металлически, как после грозы.
— Простить себя, — повторил он шёпотом.
— Не за то, что вы сделали врагам, — Айвен поднял трубку, но не закурил, просто держал в пальцах, чуть наклонив голову. — А за то, что вы перестали быть Эдмоном и боялись это признать. Гайде полюбила бы Эдмона. Графа она боится. Вы сами выбрали страх вместо любви. А теперь не знаете, как вернуть себя.
Воздух задрожал. Дымка — не серая, не чёрная, а мерцающая, наэлектризованная — начала окутывать кресло. Спутники замерли. Девочка прижала руки к груди. Человек в шляпе чуть склонил голову — прощаясь. Фаргот закрыл книгу и положил на колени.
Граф Монте-Кристо посмотрел на профессора в последний раз. Его глаза были мокрыми, но он не стыдился слёз.
— Если я когда-нибудь пойму, как её спросить, — сказал он, — я вернусь. Не за ответом. За тишиной.
— Я буду здесь, — ответил Айвен. — У меня кабинет не закрывается.
Он исчез не сразу. Сначала растворились плечи, потом руки, потом лицо — с выражением, которое нельзя было назвать счастьем. Скорее облегчением. Как у человека, который наконец перестал бояться собственного вопроса.
Запах озона держался ещё несколько секунд. Потом выветрился.
Девочка вздохнула — первый раз за всю ночь.
— Он вернётся, — сказала она.
— Знаю, — ответил Айвен.
— Через десять лет, — добавил человек в шляпе.
— Или через десять дней, — поправил Фаргот, поднимая свою перевёрнутую книгу. — Такие не умеют ждать. Они уже научились. Теперь им нужно научиться спрашивать.
Айвен посмотрел на два перстня, оставленные на столе. Взял тот, что с ядом, повертел в пальцах. Положил обратно рядом с другим.
За окном занимался рассвет. Серая, усталая заря заливала кабинет, превращая зелёный свет лампы в молочную белизну.
Спутники начали таять. Девочка — первая. Она не исчезла, просто стала прозрачной, как струйка пара над чашкой чая. Потом Фаргот, который наконец закрыл свою книгу. Последним — человек в шляпе. Он не уходил, он просто становился всё менее плотным, всё более воздушным, растворялся в утреннем свете, оставляя после себя запах озона.
Айвен Роман остался один. Он откинулся в кресле, взял потухшую трубку, подержал в пальцах.
— Простить себя, — прошептал он, пробуя фразу на вкус. — Самое трудное. И самое простое.
Он повернул голову к перламутровой сове на каминной полке. Её пустые глаза блеснули — на секунду ему показалось, что в них отразился далёкий, тёплый берег, где молодой моряк Эдмон Дантес учил девушку из Каталан не бояться моря.
Или он просто устал.
Кабинет дышал тишиной. Новый день начинался без графа, без перстней, без ответа. Но вопрос остался. И это было важнее.

Конец эпизода


Персонажи Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо и Гайде, созданные Alexandre Dumas, являются общим достоянием литературы и искусства. В данном эпизоде представлена авторская интерпретация — своего рода квантовое отражение героев, ищущих ответы на вечные вопросы в новой реальности. Визуальные образы к произведению созданы при помощи ИИ.