Сон про спуск в солнечный бункер

                Сон про спуск в солнечный бункер
                (Фантастическая повесть в шести главах)






                Пролог.


Я выхожу за пределы общежития и попадаю в улицу.

Обхожу здание, уходя от света фонарей, ныряю под цепь в ворота на старый стадион. Тут тихо и темно.

Шум железных дорог и эстакад вдалеке. Я сминаю табак и зажигаю сделанную мной сигарету.

В легкие проникает никотин, я приближаюсь к тому состоянию, которое чувствую во снах. Мир начинает блестеть и становиться красивым. Здесь нет людей, я скрылся в сумраке под елями. Потихоньку падаю в эйфорию.

У меня обостряются чувства. Я теперь лучше вижу в темноте. Я тяну сильнее и сливаюсь с окружающим пространством.

С эстакад ко мне струится свет. Он сияет по-особенному во влажных сумерках. От ветра шепчутся листья. И я будто чувствую их трепет внутри себя. А вот ворон срывается с крыши. И я ощущаю, как его крылья разрезают сырость, будто планирую вместе с ним.

Сигарета доходит до фильтра, жар обжигает горло. Это состояние постепенно уходит. То же самое чувствую я, когда перехожу из мира снов в мир “реальный”. Я тушу ее о поребрик, бросаю в листву. И возвращаюсь домой.






                Глава 1. В погоне за ветром


Не помню, что было за минуту до, но сейчас мои голова и плечи за окном, а остальное тело в купе. Я опираюсь руками, чувствую сильный ветер и гляжу в море. Оно прямо подо мной — море.

Из воды торчат деревянные сваи моста, на нем рельсы, по которым колотит колесами наш поезд. И на сотни миль вперед и в стороны — только вода.

Я бы мог еще часами так смотреть в окно, кто знает, может, я и делаю это последние пару часов. Но я забираюсь обратно в купе и осматриваюсь.

В купе неполная темнота, моя дорожная сумка на сидении, на столе вареные яйца. Тепло.

Я выхожу за дверь и иду по коридору вагона с деревянной обивкой. Стук колес отдается в ноги, но сам вагон едет ровно и не раскачивает.

В приоткрытых купе мелькают лица пассажиров, они о чем-то говорят. В конце коридора меня встречает вагоновожатый, который склонился у перил перед окном. Он кивает мне и улыбается сквозь щетинистые усы.

Открываю дверь и выхожу под ночное небо на площадку. Перешагиваю через щель между вагонами: здесь колеса стучат еще громче. Внизу в щели я вижу летящие рельсы и через просветы шпал поблескивает море.

Прохожу вагон-буфет, где пахнет сладкой выпечкой, беру кофе у бармена и выхожу за дверь на балкон. Там стоит он. Положил пальцы на пояс и привалился к перилам. Голова откинута, глаза закрыты, будто уснул. О чем он думает?

За его спиной ясное море сливалось со штормовым небом. А внизу слышалось, как бьются о сваи волны.

— Ты выспался? Пора в путь. — оживает он и констатирует, не дожидаясь ответа.

Томас открывает глаза и берется руками за перила, до которых иногда долетают брызги холодной воды.

— Видишь, вон там, за горизонтом? Будем там через полчаса.

Томас проходит через меня на другую сторону узкой площадки, эта ее сторона выходит на остров. Да, остров. Мост, по которому мы едем, идет по рубежу острова, можно сказать, вдоль побережья, хотя берега у него и нет. Его берег — сколоченные наспех причалы и пристани с хижинами и трущобами.

Сам остров давно ушел под воду, но не так глубоко. Над водой осталось то, что на нем надстроено. Мост, по которому мы едем, огибает побережье пристаней поодаль от них, будто стыдится.

Томас показывает мне куда-то за состав. Я вижу впереди цепочку вагонов, которая чуть клонится в сторону, как железная гусеница.

Острова — так называется наше “государство”, хотя государством их назвать сложно. Мы, наше общество, не знаем, выжил ли кто-то из людей в других частях планеты после катастрофы.

Сеть железных дорог соединяет наш остров (самый большой) с другими поменьше, но которые еще не ушли под воду. На них до сих пор течет жизнь и добываются ресурсы. Они — своего рода колонии.

Томас — сын губернатора. И одновременно наместник. Впервые он взял меня с собой на задание. С ним я познакомился… уже не помню как, но, кажется, это было еще до того, как этот мир поглотила тьма, а мы перебрались на острова. Здесь, вдали от континентов, мы нашли безопасность и теперь защищены водой. Вроде бы.

Через полчаса мы правда подъезжаем к станции, хотя я даже не замечаю, что это произошло. Все расплывается: в одну секунду я вижу, как мы отбыли от острова, оставив его позади, а в следующую, как мы несемся через пустой и бесконечный во все стороны океан. Он отражает теперь уже звездное небо, и теперь мы едем по мосту над небом из отраженных звезд. А через миг (не сказал бы, что прошло полчаса), мы оказываемся на станции.

Я оттаиваю от своей задумчивости. Паровоз гудит и останавливается, скрипя колесами.

Я вижу, как Томас сразу с площадки перепрыгивает через перила и приземляется на подмостки. Я схожу за ним и спрыгиваю, задев ногой рельсу и соскользнув. Я подворачиваю ногу, но почему-то не чувствую боль, хотя начинаю хромать. Мы оказываемся на станции, где вокруг нас, на насыпи из черного шлака, столпились чернокожие барышни и рабочие в перепачканных куртках. Видимо, ожидавшие нас.

Их лица напряжены и недовольны. Они теснятся к поезду и начинают кричать и браниться в сторону Томаса на непонятном языке. Я смотрю на Томаса, из вагонов выходят люди и проходят через толпу, исчезая; к Томасу подходят еще два его сопровождающих; он ставит руки на пояс и внимательно глядит то на одну сторону толпы, то на другую.

Я знаю это выражение лица — сохраняет спокойствие перед конфликтом.

Томас начинает говорить тоже на незнакомом мне языке, постепенно усмиряя толпу. На передний ряд вырывается один из рабочих, который продолжает кричать и спорить. Он волнуется и потеет, когда Томас отвечает ему.

Выступившему вперед передано слово, но сказать ему нечего. Только в гневе он кусает губы и что-то шепчет сам себе. Томас задает вопросы толпе и встречает пристыженное молчание.

Вдруг (я не успел даже заметить, откуда она появилась) между Томасом и людьми возникает женщина в наряде кухарки и начинает махать руками, браня и Томаса, и толпу. Она так увлеклась, что чуть не задела рукой по голове Томаса. Но тот увернулся, оставшись на месте. И улыбнулся, взглянув на меня.

Она заканчивает горячую речь, толпе становится вдруг стыдно. И в смущении рабочие и их женщины начинают понемногу расходится.




Когда толпа рассеялась, я увидел ночное небо. Сев на колено, я припал к черной насыпи и взял с нее горсть покрова, зерна которого приятно массировали ладонь. Я просыпал их через пальцы, как через сито. Ладонь оказалась пуста.

Томас сказал:

— Ну все, теперь можем отдыхать.

— Что все это было? — я спросил.

— Они думают, что сложно только добывать уголь. Но не знают, как сложно управлять островами.

Тут я заметил, как электрическое освещение на вокзале начало мерцать. Через секунду все погасло, даже луна, будто на наш мир упал страшный мрак.

Все покрылось только плотным тяжелым мраком, который закрыл все от взгляда. Мне стало душно. Я хотел нащупать что-то, начал задыхаться. Я попросил, чтобы это закончилось. Я сделал вдох…






                Глава 2. В ворохе прошлого


Я сделал вдох и вдохнул сырость заброшенного стадиона.

Он выглядит так, будто к нему не прикасались сотню лет. Из-под асфальта проглядывает мох.

Я присел бы на эти трибуны, но они мокрые от дождя. По периметру беговой трассы мягкие лиственницы. Я стою в ботинках на опавшей хвое, и это напоминают мне дом. Ненавижу ее и одновременно люблю.

Поднимаю глаза на общагу. Она мигает светлыми окнами. Вырастает над стадионом. Как всегда величественна и красива. Цвет ее — осенне-оранжевый.

Мне нравится моя общага.

Вспоминаю, как в прошлом году стоял на этом же месте и наблюдал, как наверху, на последнем этаже ребята веселились на балконе. Был вечер, и я смотрел издалека, как один из парней протянул руку за перила, и на его плече повисла его веселая подруга. Она перебралась за перила и оторвала ноги от балкона, держась над девятью этажами только на его руке. Не представляю, что она чувствовала, наверно, драйв и веселье. А внизу был асфальт. С ними было еще несколько ребят, которые кричали, кому-то из них, наверно, всерьез стало страшно. Но парню с девушкой, похоже, было весело.

Тогда я подумал, что мог бы как-нибудь отдохнуть с этой компанией, может быть, даже влиться. Но после второго курса я ни с кем больше не тусовался.

Это было только год назад, а столько всего изменилось.

Стемнело рано.

Между стадионом и общежитием участок бездорожья, я иду по нему и мои ботинки утопают в грязи. Отец говорил: хорошие ботинки грязь украшает. Не знаю, правда ли это.

Я возвращаюсь в общагу, завариваю чай. Электрический чайник бурлит и подсвечивается синим в синеве комнаты. Я зажигаю настольную лампу, и сижу над столом с книгами и дневником. Слышу, как за окном шумит поезд, и в это же окно ветер вливает прохладу.

Моя комната пуста.

Перед тем, как ложусь спать, я ополаскиваю холодной водой лицо в блочном умывальнике.


                ***


Томас не обманул. Мы и правда отправились отдыхать.

Мы прибыли на окраину старого острова, чтобы добраться до городского бассейна.

Томас сказал, что в нем нас встретят его друзья.

Мы вошли в залы бассейна. Стены были сложены из грубого камня, темного и массивного. Было ощущение, будто мы в гроте.

Нас встретили. Как я и думал, все его друзья оказались женского пола.

Бассейн был с прохладной водой. Он был вытянутым по периметру зала, к нему подводили ступени. Его стенки из гладких плит под водой в каких-то местах были покрыты мхом, и мне было приятно плавать в освежающей воде, что разливалась по телу.

В бассейне было немало людей, и я оплывал их под водой, лавируя как угорь и просматривая путь через подводный поток. Со дна тянулись высокие мягкие водоросли, и я постоянно врезался в них, и они гладили мои ладони и стопы. А еще я касался замшелых стенок.

В нашей компании было три девушки. Одна из них танцевала с Томасом и веселилась, заставляя его улыбаться. Он общался с ней так, будто был знаком с детства. Две других оказались близкими подругами и больше общались друг с другом и немного со мной.

Несмотря на то, что все они были привлекательны, мне они не понравились. Я больше хотел плавать, чем беседовать. Но двум подругам удалось меня разговорить. Меня заинтересовала одна из них: как она говорила и как смотрела. Я был вежлив. Но в какой-то момент мне наскучили разговоры и я пошел плавать.

Потом я еще лавировал между людьми, и неожиданно для себя увидел Тёму. Такого, каким я его и помнил. Маленьким.

Я очень обрадовался и повеселел, но видел только его спину и не был уверен, точно ли это он. Я поплыл за ним, догнал его, и он узнал меня тоже, и тоже очень удивился и обрадовался.

Мы стали плавать с ним вместе: я ловил его под водой, как рыбу, мы плескались, иногда врезались и падали камнем под воду, и я его доставал.

В нем заискрился смех, и мне самому стало очень радостно.

В какой-то момент поток людей оказался слишком плотным; я немного отплыл, а когда выныривал, ощутил на своем плече прохладную влажную кожу.

Одну из девушек звали Аня. Именно с ней я столкнулся плечами, когда вынырнул. Она посмотрела на меня, как кошка, внимательно, затем отплыла и затерялась в толпе людей.

Я вылез из бассейна, чтобы отдохнуть. Не помню, сколько я сидел, но потом ко подошла та самая девушка, показавшись мне красивой. Я улыбнулся ей. Она сказала, что нам поручили открыть задвижки и спустить из бассейна воду. Тогда мы поплыли с ней к самому дну, раскрыв глаза. Я видел множество круглых решеток внизу, но не знал что с ними делать. Меня опередила Аня, она открутила одну и сняла клапан, а я повторил за ней уже с другим. Через три, четыре секунды вся вода в бассейне аномально быстро утекла. Он опустошился подчистую, остались только водоросли и трава, которая вдруг оказалась у меня на голове. Что было еще удивительней — в помещении не осталось никого, кроме нас шестерых. Зал, в котором мы находились, стал казаться брошенным и забытым.

Мы все пошли к выходу. Я шел последним, ступая по каменным ступеням. Ведущим к выходу из большого каменного портала.

Эта девушка, Аня, обернулась на меня, когда выходила наружу — на свет заката, где светило солнце, кричали чайки и о столбы помостов бился прибой.

Она посмотрела на меня с холодным любопытством, и ее мокрые волосы встрепенулись, когда она отвернулась, и вновь закрыли ее лицо. 






                Глава 3. В пустоте


В моем учебном корпусе есть актовый зал, в котором нет окон. Я выхожу в обед из буфета за двойные двери, когда зал пуст и отключен свет; они закрываются за мной, оставляя за моей спиной узкую щель света, — я попадаю в подпол и взбираюсь по лестнице.

То что вижу, когда поднимаюсь в зал — как будто повсюду вместо света включили подземную тьму. Она будто плотная и вязкая, такая, что можно коснуться.

Примерно то же я вижу перед собой, когда засыпаю, — абсолютно пустое черное полотно. Но почти каждую ночь сны рисуют красками на этом черном полотне моих век. А сейчас красок нет. Я нахожусь в переходном пространстве, в “бескартинье”.

Я открываю глаза шире, чтоб впитывать ими концентрированный мрак, и ступаю вперед, в голове вспоминая расположения рядов и спусков к подмосткам. Я иду на ощупь, ладонью касаясь холодного грунта стен.

Медленно я спускаюсь к сцене, ногой пробуя каждую следующую ступень. Эта темнота притягивает, как край бездны, в которую наступаешь, но не падаешь.

Меня не пугает то, что я слеп. Я знаю, что здесь нет никого, кроме разинутых кресел и скрипучего пола.

Мне нравится это. Я как будто сплю, потому что в глазах лишь мрак, но при этом управляю собой.

Я дохожу до подмостков, поднимаясь на них, перебирая руками толстый плотный занавес.

Потом я встаю посреди сцены, поворачиваясь к залу и представляю в темноте, как стоят кресла, рисую их в своем воображении.

Здесь будто время ощущается по-другому. Я стою внутри тьмы, где не могу видеть даже собственных рук. Сколько? Минуты три… или десять? И проделываю на ощупь тот же путь назад.



В этот день происходит еще кое-что.

После учебы в университете, к вечеру, я выхожу на стадион и встаю под елями со стороны ограждений железной дороги. И впервые вижу, как знакомая мне девушка сидит на трибунах по другую сторону стадиона.

Я видел ее раньше, в оранжевой столовой, куда ходят на обед, стекаясь со всех учебных корпусов. Там я видел ее пару раз. И запомнил по удивленному взгляду.

Сейчас я узнал ее в сумерках по синему цвету жакета под фонарем. Он поблескивал во влажном воздухе.

Она закрыла лицо руками, и, кажется, плачет.

Я стоял поодаль под своим общежитием, она сидела на трибунах рядом с другим — маленьким, что за забором и зарослями кустов и тополей. Она не видела меня за елями в темноте, я стоял по другую сторону.

На ней был синий капюшон.


                ***


Мы возвращались на свой остров с соседнего. Путь узкоколейки пролегал через хозяйственные кварталы. По ту и другую сторону топорщились косые постройки и одноэтажные трущобы.

Мы нашли местечко на балконе в конце состава и прикорнули. Томас по привычке остался стоять у перил, откинув затылок, подняв нос к звездам. А я присел на площадку, прислонившись к обшивке вагона.

Вода была тихой, и дома уже спали. В некоторых окнах еще тускло горел свет. Эти косые дома, смастеренные наспех из обломков кораблей, досок и металлолома… Я удивлялся, как они еще стоят. И все же стоят. Доски потемнели от влаги.

Наш маленький состав вдруг ныряет по мосту вниз.

Рельсовые подпорки здесь проложены так низко, что со стороны, наверно, кажется, что наш поезд скользит или плывет по воде.

Я просовываю руку через ограждение и опускаю ладонь в море.

— Ну как она тебе? — слышу из-за плеча.

— Приятная, — говорю я и только потом задумываюсь, о чем был вопрос.

— Это хорошо. Значит, Аня тебе понравилась. — Улыбается Томас.

Я насупился.

— Ты же знаешь, наши острова нуждается в новых семьях. И новых детях. — Говорит он с насмешкой.

— Перестань.

Мы побыли на воздухе еще немного и зашли в вагон. Он был очень маленьким и низким. Как коридор с нарами вдоль стены. На нарах наши вещи, горит маленькая печь слева, прожевывая поленья. Было тепло, хотя я не чувствовал ни холода, ни жара.

Томас взглянул на барометр и установил, что завтра пойдет волна. А затем присел на корточки перед печкой и подкинул дров. В закипевшую в котелке воду он бросил куриное яйцо, сказав:

— Не волнуйся. У тебя еще будет время узнать ее лучше.






                Глава 4. Внутри


Я не запоминаю сны. Я пытался их записывать, но я ничего не могу вспомнить под утро. Остается только оттенок эмоций, который потом я ношу в себе на протяжении дня. Я называю это “жар” сна.

Да, я не запоминаю сны. Но один я помню четко.

Я знаю, что самые яркие приходили мне в моменты сильных потрясений. В ту ночь, когда отец умер, мне приснился сон, который снился мне и после. Я помню его во всех красках.

В тот вечер я как всегда был дома, вернулся из школы. Он тянулся обычно. Пока не зашел он, вдрызг пьян.

Накричал на маму, устроил истерику, разбив дверное стекло на кухне, потом вышел, а дальше вернулся только к полуночи.

Он еле как добрался до нашего этажа (мама не помогала ему в этот раз). А затем прошелся по коридору, снося с полок книги и все на своем пути. Зашел в спальню. И упал на пол.

В три часа ночи к нам в квартиру вломилась врачи. Я проснулся от шума из коридора, вышел — там горел свет. Вижу, как мама проводит людей в спальню, иду за ними — они копошатся вокруг него и пытаются что-то объяснить. Затем кладут его тело на носилки и выносят.

Мама уезжает с ними. Я остаюсь, не понимая, что происходит.

Выхожу на балкон, сбегая от летней духоты, голова кружится.

Позже выясняется, что он умер от падения. Он ударился головой так сильно, что кровь вышла в мозг. Мы думали, что он уснул, а в этот момент он, оказывается, умирал. Мама уснула в комнате сестры (та ночевала у подруг), а ночью ни с того ни с сего проснулась и решила проведать его. Она не смогла нащупать пульс и в панике вызвала скорую.

Когда я узнал, что он умер от этого, я удивился. Для меня это было странно, потому что он уже не раз падал без задних ног и дрых: на ступенях в подъезде, на пороге, на улице, с десяток раз на полу маминой спальни…

Я всегда думал, что он должен умереть от алкоголя. Но, видимо, его здоровье было до того крепкое, что ему оказались нужны дополнительные обстоятельства.

Так вот, я сидел на балконе, еще не зная всего этого. Я думал, может, все обойдется и его откачают.

Вроде успокоился, лег в кровать. Еле как заснул, ворочаясь в пустой комнате, и во сне увидел четко:

Череп мальчика. Блестит на гребне песчаной дюны. Он начинает катиться и скатывается по золотому песку вниз. Больше во сне ничего не происходит.

После того, как я вижу это, я начинаю чувствовать себя плохо, начинаю задыхаться и сразу просыпаюсь, в страхе глотая воздух. И вижу так четко:

Череп мальчика, что катится по песку вниз.

Наутро приезжает мама, все рассказывает. Приезжает и сестра. Я молча слушаю ее рассказ и в это время вспоминаю, как разбивается стекло двери от папиного кулака. И как осколки падают вниз.

Это перед глазами у меня, пока мать рассказывает о его смерти.

И все эти годы после я чувствую, что оно разбивается до сих пор. Не переставая разлетаться на осколки у меня внутри. И я не знаю той силы, могущей это изменить.


                ***


Мы на пляже. Возле нас барная лавка, утопленная в песке. А вокруг нее ничего, кроме берега, что тянется вправо и влево. И в некоторых местах из песка торчат пучки травы.

К лавке прислонены разноцветные гладкие доски для плавания.

Мы берем с Томасом одну из них с веслом и направляемся к воде.

Заходим по пояс в море, Томас говорит, что вода холодная, а я не чувствую холод.

Проходим немного по дну, садимся на доску с острым краем вперед.

Мы еле как усаживаемся на нее вместе, перед этим упав раза три в море: нас сносят волны. Так, что когда залазим, с нас стекает вода. Томас садится на нос доски и гребет руками. Я опускаю весло и пытаюсь подвести доску под волну, чтоб нас не снесло снова. И вижу, как тело Томаса покрылось гусиной кожей.

Начинаю грести вперед, выплывая с отмели, где сильные волны стараются нас опрокинуть. Мы отплываем от берега далеко, и еще дальше, что начинает казаться, что море взяло нас, и мы больше никогда не вернемся на пляж.

На этой глубине во;лны уже слабые и зеркало моря гладкое. Мы начинаем просто плыть, Томас согрелся и уже сидит умиротворенно, смотря вперед и задумавшись. Я ставлю доску вдоль берега, начинаю грести и замечаю вдалеке Аню, стоящую на пляже, у нее развеваются волосы. Она на песчаной возвышенности рядом с подругами и, кажется, поглядывает на море.

Мы сворачиваем к берегу, выбираемся обратно на мель, потому что Томасу уже наскучило плавать.

Возвращаем доску к барной стойке, выпиваем газировку.

Девчонки стоят поодаль. Томас подзывает меня к ним, мы подходим.

— Видели, как мы плавали? — спрашивает Томас.

— Видели, как вы падали, — отвечают ему.

Я подхожу к Ане.

— Будете еще? — спрашивает она.

— Да, я хочу. С тобой. — Говорю я и неожиданно смело смотрю ей в глаза.

Ее веки приподымаются. Она отводит взгляд.

— Волны большие…

— Ничего. Пойдешь со мной?

Она смотрит на меня секунду и тихо кивает. Я поворачиваюсь к лавке и вижу, как какие-то парни забирают последнюю доску.

Мы временно перемещаемся к костру. Томас снова уходит в море плавать с друзьями.

Небо сгущается. Все оно превращается в одну большую тучу. Меня это тревожит и раззадоривает.

Я жду, пока освободится доска. Смотрю на ребят, которые сейчас в воде, как они не могут выплыть с отмели и все время падают, потому что волны все накатывают и усиливаются. Несколько досок переворачивает на волнах. Я вижу как Томас кричит, перекрикивая шум волн в те секунды, когда ему удается вынырнуть из-под них. На пляже темнеет.

У нас не хватает времени. Погода совсем портится.

С берега поднимаются два парня, несущие доску, мокрые и недовольные.

Появляется Аня. Она переоделась в футболку и короткие черные шорты. И смотрит на меня.

Я беру освободившуюся доску и мы стоим на косе, смотря друг на друга. Мне одновременно страшно выходить с ней в море, страшно упасть и подвести ее, и одновременно я хочу проявить себя перед ней, вынеся нас с отмели без падений.

Она глядит на море, где всех, кто плавает, сбивает волнами.

— Не боишься?

— Я видела, как вы с Томасом падали в воде. Но нет, не боюсь, — говорит она.

А я понимаю, как ей будет неприятно падать в холодную воду.

— Сейчас не упадем.

— Правда?

— Сделаю все возможное, — говорю я и улыбаюсь уголком губ.

— Все равно упадем. Посмотри на волны…

Мне нравится с ней спорить.

— Поспорим? Если упадем, то я тебе подарок, а если нет… то ты мне. — Говорю я и сам пугаюсь своим словам.

Она смотрит на меня вопросительно.

— Какой подарок?

— Любой, какой захочешь. Сойдет даже самый простой, как эта ракушка, — показываю ее из песка.

Аня пару секунд раздумывает, опустив подбородок, потом поднимает глаза.

— Хорошо.

И мы вместе подходим к берегу.

Она делает шаг в море и смотрит на меня. Я читаю в ее взгляде, что вода просто ледяная. Падение будет стоить дорого. Она смотрит на шумящие гребни волн, что скользят на нас.

Мы идем вперед рядом, погружаясь.

— Нужно лишь пройти мель, и дальше вода спокойней! — кричу я, перекрикивая шум моря.

Мы удерживаем равновесие, зайдя чуть выше пояса в воду. Я кладу доску на водную гладь, которую, не переставая, рушат волны. Аня залезает и садится на край ближе к берегу. Я замечаю, что она садится лицом ко мне, и тихо улыбаюсь. Я отрываю ноги от дна, прыгая под водой, и залезаю тоже. У нас получается усадиться без падений. Волны бьют, но не рушат нашего равновесия. Я воодушевляюсь, мы выплываем дальше, ведя доску хвостом вперед. Я вижу, что на море спокойно, волны сзади небольшие, начинаю разворачивать доску, гребя веслом, и когда уже почти развернул, из-за ее плеча вижу огромную волну, падающую на нас.

Нас сбивает ударной волной, нос доски вздымается на гребне, меня наклоняет на Аню, что на секунду под брызгами я ударяюсь носом её груди. Нас кидает назад, мы не удерживаемся. И падаем в море. Мы в воде.

Мы выныриваем со дна, я хватаю ее руку. Повсюду брызги и море. Аня стремится на берег.

Я захватываю доску, еле как ловлю весло, и выбегаю из воды тоже.

Мы на берегу. Сбежали от того, как нас победила вода.

Она стоит на песке, и я вижу, как она старается унять дрожь. Смотрит на море, поборовшее нас. С ее футболки стекают волны и облегают ее стройное тело. Волосы все промокшие.

Она берет полотенце, что оставляла на песке, и кутает плечи.

Я держу доску, подхожу к ней, смотрящую на меня, и чувствую, что облажался. Потерял возможность побыть с ней наедине в море. Не знаю почему, но еще я чувствую и веселье, оттого что море победило нас. Я смущаюсь, но пытаюсь сохранить радость в голосе.

— Ты видела, какая волна нас снесла?! — мои эмоции переполняют меня. — Откуда она взялась?!

Аня кивает головой и улыбается.

— Я тоже не увидела, как она появилась.

  И я не чувствую в ее голосе никакого смущения.

Я пытаюсь пошутить, выходит неловко, но она подхватывает.

Она заглядывает куда-то в море, поверх моего плеча и поднимает на меня взгляд:

— Может, зайдем с той стороны? Там во;лны пониже.

В мое сердце вливается облегчение и освобождающая радость, что теперь легко дышать. Мы проходим по берегу и заходим в море снова, в более спокойную воду.

Я располагаю доску на водной ряби, мы вместе залазим на нее. Мы проходим пару больших волн, вздымаясь на их гребнях. Держимся за борта, чтобы не упасть. Я до предела сосредоточен. Я работаю веслом, чтобы поскорей проскочить самый сложный участок. И мы выплываем с отмели…

Волна расслабления проходит по моему телу сверху вниз.

Мы плывем.

Вырвались оттуда, где море кипит.

Так красиво.

Я чувствую тихую эйфорию.

Смотрю вокруг, боковым зрением замечая, что она вдумчиво улыбается, сидя напротив меня.

Она становится еще красивей на доске посреди сурового моря.

Я что-то спрашиваю у нее, она отвечает. Губы ее полуоткрыты. Она поворачивает голову, смотря через плечо на океан, откинув ладони на доску. А я смотрю на ее шею.



Я бы плыл так еще много часов. Думаю, мы могли бы с ней доплыть до другого берега моря, но я вижу, как ее влажную футболку начинает обдувать ветер, и она замерзает.

Я говорю, что пора. Сворачиваю к берегу, мы ловим гребень волны и скользим по нему, и вместе с ней нас сносит практически на берег, нос доски сталкивается с песком. Я помогаю Ане сойти. Мы выходим на берег. Я смотрю, как она сдерживает дрожь, а плечи ее покрылись гусиной кожей. Она вся дрожит, но сохраняет движения плавными.

Я говорю ей: “Обязательно погрейся в бане. Очень важно сейчас согреться”.

Она кивает и уходит по деревянной дорожке, утопленной в песке, поднимается на гряду, вскоре скрываясь из виду.


                ***


Волны постепенно успокаиваются. Темнеет. Ночь сходит на побережье.

Я вдыхаю ветер, который приносит сырость.

Начинаю идти вдоль прибоя, пиная песок ради забавы. Далеко ли я ушел? Не знаю. Но вижу пирс.

Море будто задремало. Теперь оно спокойно, почти как озеро.

Я ступаю по темному настилу пирса, прохожу по нему вперед и вижу мальчика, что плещется в воде. Узнаю Тёму.

Мне захотелось поплавать тоже.

Я разбежался с пирса, прыгнул к нему, и мы начали плавать вместе.

Мы забирались на пирс по лесенке, прыгали с него в воду и наши голоса и звонкий смех Темы разносились по водной глади.

Один раз я разбежался так сильно, прыгнул рыбкой и нырнул вниз, к самому дну, раздвигая толщу перед собой и толкаясь ногами. У меня возникла заносчивая идея достать его. Я плыл дальше, не ожидая, что получится, но все-таки коснулся руками твердого дна. Еще ни разу я не был так глубоко.

Потом я начал выплывать, но не рассчитал силы. Где-то от середины пути у меня закончился кислород, я глотнул воду пару раз и потом вынырнул. И когда вырвался на свободу, полной грудью я вдохнул свежесть целого моря. И увидел чистое небо. Бесконечное. С россыпью звезд надо мной.

Я держался в воде, водя руками, а затем поднялся на пирс и сошел на пляж. Я сел на песок, смотря на Тему в воде и звездное небо.

Мне приятно сидеть на песке, созерцая. Я расслабляюсь.

И потом я вижу, как на небе начинается кометный дождь.

Весь горизонт становится усыпанным горящими хвостами красных кристаллов, зернится и озаряется.

Темные воды плескались под пирсом слева, Тема все еще плавал.

Я встаю на песок и смотрю на счастливого ребенка, что плещется в море на фоне кометного дождя.

У меня захватывает дух и замирает дыхание.

И я чувствую, как моих плеч мягко касаются сзади. Это подошла Аня и прильнула виском к моему плечу. Ее теплые руки согревают меня.

Она тихо говорит мне что-то и смотрит в море своим прозрачным зрением, будто в ее глазах отражается весь мой внутренний мир.

Странно, но я ощущаю, что мы с Аней уже давно вместе, от начала. А Тёма, что резвится в океане, — наш ребенок.

Кометный дождь заканчивается, мы идем все вместе к костру.

Там Томас и друзья. Быть может, он сейчас пляшет вокруг костра, поддерживая огонь, лишь бы тот не потух.

Пока мы возвращаемся к костру, на небе вдруг выключаются все звезды. И на пляж спускается вечная тьма.

Я ничего не вижу, только чувствую руку Ани в моей.

Я беру ее крепче, и иду на пламя костра — единственному, что сверкает в полной темноте.

Мы приближаемся. И слышим в воздухе хлопок револьверного выстрела.

Мы подходим к костру, я гляжу в лица ребят. Все они сосредоточены и пристальны. Я смотрю на Томаса, которого освещают языки пламени, и начинаю видеть, что он направляет револьвер куда-то во мрак, где ничего нельзя разглядеть.

Подхожу ближе и вижу, как он спускает курок.






                Глава 5. В потере


К черту! Они отбирают у меня общежитие!

Мою комнату!

Сегодня всех согнали на собрание студенческого городка. Я сел в задний ряд и увидел ту самую девушку, которая была на стадионе.

Я не знал, в чем дело и зачем нас собрали.

Вышел директор, которого все ненавидят. Он сообщил, что мое общежитие (как самое большое) через месяц закрывается.

Я не расслышал сначала, о чем речь. Переспросил у парня рядом. И тогда до меня дошло.

Весь зал начал возмущаться, вскоре он накрылся гвалтом. Директор не смог продолжать речь.

Тогда пришло время вопросов, и одна девушка начала спорить с ним и кричать прямо с места, так что рот ее прямо взрывался.

Выступающую стали поддерживать, но это было бесполезно.

Факт оставался фактом. У нас отбирали общагу.

Я вышел из корпуса через толпу в гардеробной. Улица была заполонена людьми. Я пробился через толпу и направился в магазин.

Как только вышел из студгородка, повалил дождь. Очень скоро он стал косым.

Я побрел по буграм наваленной грязи.

Я хотел разорвать на себе одежду, чтобы больше не чувствовать, как грудную клетку сдавливает изнутри.

Нас обязали выселиться в течение месяца. А затем нас раскидают по другим общагам университета, и набьют их вплотную.

Но дело в том, что уже завтра я уезжаю на стажировку. В поселок, где буду жить месяц. То есть, когда вернусь, меня с корнем вырвут из моей комнаты и даже не дадут время.

Я прошел под мостом, над которым достраивают эстакады. А когда вышел из-под моста, дождь перешел в ливень. Я быстро шагаю в сумраке, который разбавляют фонари, и скрываюсь в магазине от дождя.

Я хожу у светлых витрин. Волосы мои вымокшие, потому что я не взял дождевую куртку. Я брожу бесцельно по магазину, с меня сходит рассудок и тяжело на сердце. Кажется, я вообще не здесь. Мне было горько, хотя я, конечно, знал, что когда-то это должно неизбежно случиться — мое выселение. Но также я представлял, как меня подселят к соседям, и я лишусь укромной комнаты, где устроил свою жизнь.

Да, меня пугало будущее. В этом нужно было признаться. И я ходил по магазину, втыкая в витрины как психонафт, переживая все это.

Взял себе печенья с начинкой и пошел на кассу, встав в очередь. Было много людей, и среди них я увидел ту самую девушку. Она стояла второй перед кассой, держа в руках багет и пачку с порошком для стирки.

И тогда в очереди у меня внутри родилась, загорелась смелость подойти к ней. Я хотел познакомиться и ясно видел возможность. Я чувствовал, как меня тянет, я вот-вот сорвусь с места и сделаю это. И помнил только одно — когда подойду, смело и спокойно посмотрю ей в глаза.

Но я не решился. Она оплатила заказ на кассе, и на секунду обернувшись, взглянула на меня. Я хотел оставить корзину и пойти за ней. Но увидев ее зеленые глаза на себе, я отвел взгляд. И понял, что моя смелость поражена.

Она открыла дверь и ушла. А когда я вышел из магазина, уже не увидел ее.

Я возвращался в общагу и не заметил, как разбушевался ливень, пока я шел. Меня душила собственная слабость. Я чувствовал себя никчемным парнем, который не может подойти к девушке.

Да и ладно, все это суета. Подошел бы или нет, все равно бы ничего не вышло.

Пока я поднимаюсь на свой этаж, коридоры и лестницы плывут передо мной у меня в глазах. Будто общага расслаивается и распадается.

Я поднялся на свой этаж и скинул вещи, зайдя в комнату. Мне нужно было успокоиться и перестать корить себя. Вроде я расслабляюсь немного, потому что день уже прожит и ничего не вернуть. В конце концов я задумываюсь, что у меня остается много возможностей познакомиться с ней. Мы ведь учимся в одном университете!

Я успокоился, но чувствовал себя нехорошо. Я заварил чай с лимоном, посидел над книгой и дневником, как привык. Скорей всего, в последний раз посидел так. Допил чай и через три часа лег спать. Было сложно уснуть, потому что тело сильно ломило. Меня слегка лихорадило.

Но я все-таки засыпаю, а потом из сна меня вырывает сильный жар. Я просыпаюсь. Одеяло на мне горит.

Я ворочаюсь в постели. Голова плывет и кружится.

Я сажусь на кровать, и темнота комнаты давит на меня, как еще не давила. Я хочу встать, чтобы выпить таблетку, оглядываюсь в комнате и вижу, как на меня оборачивается девушка, что стоит у окна. Она отступает от окна, проходит по комнате, садится рядом. Она усаживается на кровать, сложив ноги под собой, и смотрит на меня зелеными глазами, цвет которых просвечивает мне в темноте.

— Если ты хочешь быть со мной, тебе придется бросить курить. Не выношу запах сигарет. — Говорит она и склоняет голову на плече.

Голова моя гудит. Я смотрю на нее, ничего не понимаю. Не могу удержать равновесие, все плывет, я теряюсь.

Она улыбается, приставляя палец к губам, как будто хочет избавить меня от смущения, и издает протяжное «тш-ш». Потом касается пальцами моего виска. Я начинаю чувствовать выстрелы в голове, гул, и осознаю, что это все мне снилось. Я открываю глаза в своей постели, до сих пор чувствуя боль, и потом эта боль проходит.

Я встаю с кровати и сажусь за дневник, записывая все, пока не забыл.

 




                Глава 6. На станции в перелеске


Я заселился в квартиру. Завтра первый раз поеду на производство. На меня наденут каску и жилет и будут давать экскурсии по цехам. А потом я засяду в офис и буду корпеть над бумагами.

Моя квартира на первом этаже небольшого дома у перелеска. Рядом проходит старая узкоколейная дорога. Я живу не один, в соседней комнате парень чуть постарше меня, тоже стажер. Вроде неплохой.

Я устраиваюсь, раскладывая вещи по ящикам большого комода. К вечеру снова идет дождь. Я жарю себе яичницу и ем ее с картофельным пирогом. Сижу у окна.

К ночи дождь проходит. Над поселком осаждается сырая прохлада.

Я выхожу из дома после дождя, иду по освещенной спальной улочке, захожу по тропинке в темноту перелеска и попадаю на старую станцию узкоколейки, докуда не достают фонари. Наступаю на деревянный настил и провожу руками по влажным стальным перилам. Вокруг тишина и темнота. Из леса слышатся шорохи и трески. Я достаю сигарету из пачки, кладу ее в рот и щелкаю зажигалкой в пустой воздух, раздумывая.

Вокруг и вдоль железной дороги растут сосны. Очень плотно друг другу. Я встаю под ними, ловя падающие с них капли дождя.

Я смотрю на сосны, как они качаются в темноте, и думаю: «этим соснам не нужно ни о чем размышлять, ни о чем рефлексировать. Им нужно расти вверх и бороться за жизнь». А мне вот как будто не нужно.

У меня все и так ладно.

Вот например: у меня нет никаких забот, на мне стипендия и помощь от государства. Мне не нужно ни на что копить, мне хватает самого малого. Я один. Мне не нужно ни о ком заботиться. И от этого всего я чувствую себя не живым в каком-то смысле. Будто я полностью чист от подобной суеты, я никуда не стремлюсь, меня ничто не толкает.

Но я живу и люблю жизнь. Прямо сейчас я наслаждаюсь. Этой ночью, этими влажными досками у меня под ногами и каплями, падающими с хвойных веток. Но на что я растрачиваю свою жизнь помимо этого созерцания? Я верчу сигарету у меня в руке. Получается, на неё?

Я развиваю прошлую мысль о соснах: ведь есть люди, которым просто не хватает времени на рефлексию. Люди, что по-настоящему заняты проблемами. Те, кто борется за жизнь в постоянном шорохе и давлении. И тянутся к свету в условиях конкуренции. Работают, чтобы содержать семьи. Работают в свободное время и меняют здоровье, потому что у них нет другого выхода. Борются со своей семьей в эмоциональной войне, что не прекращается никогда, и впитывают в себя непринятие, равнодушие, жестокость. У них в жизни просто нет тихой гавани. Вся их жизнь — борьба.

Борются, разочаровываются в том, за что боролись, начинают бороться за что-то другое.

Я чувствую, что лишен этой борьбы, и что от этого неживой. Вся моя жизнь в последние годы — бесконечная ночь в общежитии и учеба.

Я смотрю на свое окружение, и вокруг меня люди погружены в постоянный бег. И за то, что от этого бега свободен я, я чувствую обязанность перед ними. Да, за то, что свободен от этого бега. Я чувствую перед ними обязанность прожить свою жизнь достойней, ведь у меня для этого больше возможностей.

Мне снова приходит мысль, что я, наверно, мог бы писать. И может быть, даже стать писателем. Таким, кто когда-то смог бы написать что-то стоящее.

И у меня есть возможность писать.

Но о чем? Что от себя я могу дать людям?

Пока что я только робкий студент, что выходит ночью на станцию в перелеске и размышляет о соснах.

Я вдыхаю свежие дождевые капли и начинаю ощущать умиротворение и силу.
 
Силу изменить привычный ход жизни. Да, я так часто хотел этого, да, никогда не получалось… Но будто чувствую, что в этот раз способен. Приложив все усилия.

У меня нет нервозности и возбужденности, которые обычно сопровождают такие порывы. Только умиротворение.

Что я могу сделать сейчас? Начну с малого.

Я покидаю свое место с легкими чувствами, на перилах оставляя купленную сегодня пачку.

Полной грудью вдыхаю ночной воздух, стоя на старой платформе, и возвращаюсь в свою квартиру. Скоро я лягу спать.


                ***


Мы с Томасом в последний раз едем по прямому пути. Это наше последнее задание. И самое важное.

Вокруг нас кварталы, в которых не осталось людей. Серые кварталы. Топорщатся, оставленные.

Его взгляд суров и сосредоточен.

Мы подъезжаем к станции, у меня на поясе закреплен револьвер. Мы сходим на платформу бесшумно. Пробираемся через пустой ангар, который освещает только ясная ночь снаружи.

Мы заходим под навес, Томас поднимает люк и мы по лестнице спускаемся в подземелье.

Мы слезаем в приповерхностные подземелья острова, чтобы дойти до точки по безопасным тоннелям. Зажигаем фонари и крепим на лоб.

Вокруг склизкие трубы, на которых от лучей фонариков блестит конденсат. Узкий коридор давит на нас с двух сторон.

Мы выходим из него в канализационный тоннель. Он широк и в его канале стоит вода. Наверху — каменный свод, который вместе с каналом тянется далеко вперед, в темноту.

Мы идем по бортику у стены, что идет вдоль канала. Лучи от фонарей подпрыгивают и рвутся вместе с нашими шагами.

Я иду за Томасом. Вширь уступа помещается только один.

Тут темно, и кажется, что в широких коридорах и темноте таятся опасности. Пахнет плесенью.

Мы идем так минут пять или десять, я теряю счет времени, и возвращаюсь, только когда из ниши в стене вырывается мертвый и хватает Томаса сгнившими руками и впивается в плечо.

Томас хватает его и сдерживает, чтобы не упасть в канал. Я успеваю приставить револьвер к его голове и спускаю курок. Томас отпускает его и тело мертвого с плеском падает в воду.

Томас смотрит на меня, и впервые я вижу страх в его глазах.

Он понял все моментально.

— Мы выходим здесь, — говорит он мне. — Его придется включить тебе… — Он голосом выделяет последнее слово, а я весь дрожу.

Я смотрю на него, как его уже начинает трясти от свежего укуса, мои глаза смаргивают смятение и наливаются оживлением.

Теперь я один.

Я начинаю идти дальше, теряя равновесие или забыв как ходить. Отхожу от Томаса далеко, оборачиваюсь и вижу, как он сползает спиной по стене. Его фонарик опускается в канал.

Я смотрю на свои руки, свечу на них и вижу, как они дрожат.

Я иду вперед по бесконечному тоннелю, по его узкому уступу над каналом и ускоряю шаг. Я выключаю фонарь, доверяясь своему чутью.

Мои глаза сосредотачиваются от боли и волнения. Теперь я вижу все в темноте. Каждый уступ, каждый кирпич, каждый угол стены, из которого на меня могут вырваться мертвые. Сердце колотится, как будто заключено в деревянной коробке.

Наконец я дохожу до вертикальной шахты, лестница которой идет на поверхность.

Я последний раз обращаюсь к своему пути, обратно, и издалека эхом слышу вопль Томаса. И понимаю, что он уже обратился.

Я начинаю лезть вверх по ржавым скобам, цепляясь за тонкий металл.

Я долезаю до верха, с трудом отваливаю люк на поверхность и выхожу. Серое солнце покрывает все, меня ослепляет его блеск.

Из пятен вырисовывается серый разрушенный квартал рядом с морем.

Я оглядываюсь и вижу мир, у которого будто сгнили все краски.

Вижу перед собой гряду трущоб из домиков и сараев. За ними то, что мне нужно.

Я влезаю на крышу одного из домов, и вижу перед собой мою цель.

Она вздымается из воды, как нечто. Настолько огромное, что сложно поверить, что это создали люди.

Это нечто похоже на гигантскую подводную мину, но с многократными площадками, лестницами и палубами. Вся она едкого черного цвета.

Кажется, что эта гигантская мина всплыла на поверхность, как поплавок.

Я выхожу на пирс и вижу, как черная громадина возвышается передо мной.
 
Сзади меня остаются мертвые дома и корабли. Серые. Как прах. Как пепел.

Я прохожу по трапу, забираюсь на нижнюю палубу, и затем начинаю влезать на самый верх, взбираясь по ее платформам и террасам.

Я снова смотрю на свои руки. Дрожь утихла, а руки ослабели.

Я забираюсь на верхушку по последней лестнице и берусь слабыми руками за огромный вентиль из цельного металла. И начинаю со всей силы налегать на него весом. Но ничего не выходит. Я не могу провернуть его, как бы не пытался.

Я поднимаю взгляд на небо — в нем умирает солнце. Отсюда я вижу все острова.

Я вспоминаю Аню и Томаса.

— Помогите мне, — срывается с меня шепот.

Вдруг мои ладони обхватывают вентиль, и, кажется, надорвав себе сухожилия и легкие, я сдвигаю его с мертвой точки, и дальше он по инерции начинает раскручиваться сам у меня в руках.

Вдруг земля уходит из-под ног. Все острова трясутся. По всему морю проходит зыбь. Кажется, что вибрирует весь океан.

С меня сходит облегченный вздох. Я выполнил свою задачу.

Из труб на поверхность начинают идти выхлопы. Эта мина-крейсер, на вершине которой я стою, начинает заводиться, как громадный мотор.

Все начинает запускаться и шуметь.

Эти звуки очень скоро привлекут мертвых. Поэтому я схожу с нее и скорее скрываюсь отсюда.



Я доезжал в вагоне до станции. Совершенно один. Смотрел из щели в занавесках, как по пристаням бродят мертвые. Пока что я был вне опасности. Но мне оставалось самое сложное — вернуться.

Поезд доезжает до станции, продолжая катиться. Я схожу с вагона на его ходу.

На улицах лежат трупы, которые ждут часа, чтобы подняться. Это тела тех, кто не успел.

Я пробираюсь к нужной постройке, скрываясь в тенях от мертвых, и спускаюсь в подвал.

Узкий подпольный коридор тянет меня вниз по ступеням. Я попадаю в склизкие ходы подземелья.

Я иду по лабиринтам узких коридоров, считая каждый поворот. Я знаю путь в этом лабиринте и помню его очень хорошо. Меня этому учили.

Я прохожу по нужному ходу и вдруг узкий ход упирается в обрыв.

Я выглядываю в него и начинаю слышать, как внизу, под обрывом, копошатся и завывают мертвые. И чувствую подпольную сырость.

С потолка на моем уровне закреплены платформы на стальных тросах, очертания которых я проглядываю в сумраке. По ним идет мой дальнейший путь.

Я срываюсь с уступа над пропастью, дна которого не вижу, и ухватываюсь за стальной трос, запрыгнув на платформу.

Дальше я прыгаю на следующую, и еще на следующую, и двигаюсь поверху, как обезьяна в ночных джунглях, зная, что каждый прыжок может оказаться последним. На одной из платформ я чуть не срываюсь, за мою ногу ухватывается мертвый. Он оказывается совсем близко, смотря на меня снизу вплотную и завывая. Я отбиваю его лицо ботинком и отрываюсь. И прохожу последние прыжки после глубокой одышки.

Я добираюсь до противоположной стены и открываю ход в вентиляцию. Я влезаю в нее и ползком пробираюсь вглубь, меня сжимают очень узкие пространства. Лезть через них очень сложно. Я протискиваюсь и добираюсь до еще одного обрыва. Но стены этого колодца очень близко друг к другу.

Это вертикальная шахта лифта, которая уходит вниз, в самую глубь темноты.

Я берусь за канат, который свисает откуда-то сверху, отрываюсь от своего лаза и повисаю на канате над пропастью.

Я слышу, как падает звонкий гул моих шарканий в глубокий колодец и отдается от стен.

Я закрепляюсь на канате и потихоньку влезаю по нему вверх, добираясь до самого лифта. Я забираюсь на крышу его кабины и с нее я достаю рукой до еще одной вентиляции в стене. Я открываю ее и влезаю.

Отсюда начинается путь вниз, видимо, очень долгий и глубокий. Я ползу по черным норам в кромешном мраке и это длится бесконечно долго, так что все мое сознание сосредотачивается на этом процессе и я становлюсь естеством червя. Черная пустота впереди бесконечно длится. Я ощущаю, как ход очень медленно, непрестанно сужается…

Я двигаюсь на ощупь и в конце концов ощущаю свободу воздуха, когда нора выходит в небольшую комнату.

Я еле как протискиваюсь наружу.

Неужели я пришел?

Я ощупываю стены и чувствую во мраке металл огромной заветной двери, по которому узнаю, что мой путь завершен.

Я нахожу кнопку, нажимаю ее, после чего слышу писк приборов, анализирующих мое состояние.

После анализа, створы двери отмыкаются, отрываясь друг от друга, и расходятся.

За это время я успеваю подумать, что прошло часов шесть, пока я лез, хотя я не чувствую времени.

Я вхожу в двери, и попадаю в модуль дезинфекции, где наконец мерцает тусклый изумрудный свет. Я прохожу процедуру, одеваюсь и выхожу наружу.





Как тут красиво...

Я вышел за массивные каменные двери и попал на траву сада на холме.

Светило солнце, было ясное небо, украшенное кучными облаками. Я наконец ощутил свежий ветер, и все было действительно так, как будто я внутри самой природы.

Я видел облагороженный сад, под полог которого можно было войти. А впереди, внизу по склону, тянулось широкое зеленое поле, полого поднимавшееся к косогору. На далеком склоне напротив начинался лес. А по полю под ним были расставлены домики-хижины, и я видел людей возле них вдалеке.

У меня захватило дух от этого вида.

Конечно, солнце и небо были искусственными. Ветер, осадки — смоделированными. Сзади меня экраны, визуально продолжающие пространство.

Но в остальном это по правде был настоящий мир, прекрасный для жизни, где всего было в достатке.

В это место переместили всех людей сразу после вторжения.

И весь этот мир жил той энергией, которую запустил я.

Я видел людей, что прогуливались по саду. Они смотрели на меня с миром и счастливыми глазами, которых я никогда не видел там, наверху. Они были обрадованы моему возвращению, потому что ждали меня.

Я проходил по саду, по его тропам, вдоль которых вилась и дышала зеленая жизнь.

На краю холма, за которым было поле с домами и лесом, я встретился с подругами Томаса и группой людей, которые стояли перед входом в лабиринты сада из живой изгороди.

Ко мне подошел незнакомый мне мужчина и спросил:

— Томас погиб?

Я молча кивнул.

Он отошел, поговорил с девушками, и одна из них (которая танцевала с Томасом) вскрикнула и заплакала. Я посмотрел на нее с сожалением и любовью, и мое сердце откликнулось на ее боль.

Человек снова подошел ко мне и сказал:

— Она там. Спит. Не спала двое суток. — И показал рукой в сторону сада под пологом.

Я только кивнул и сразу направился туда.

Я прошел по узкому коридору из живой изгороди, нырнул под шуршащие ветви и вошел в укромное место внутри садов. Здесь журчал фонтан и на деревянной лавке под деревом лежала она.

Ее грудь приподымалась, она тихо дышала, уснув на боку. Я смотрел на нее, лежащую на деревянной лавке. И видел совершенство. В тишине из гущи листвы пели птицы.

Отдышавшись, я отошел немного и прошел дальше по саду через живую арку. Я наконец обрел мир, найдя в густых зарослях свое счастье. Идя по дорожке, я вышел на опушку холма, и передо мной еще больше раскрылся простор этого мира. Я увидел, как предо мной растет поле. Огромное поле, засаженное рядами кустарников и плодовых деревьев. У них трудились люди, я видел их соломенные шляпы, отблескивающие лучи. Они возделывали эту землю.

Другие люди копались в сырой земле на плантациях овощей. Все они трудились, а вдалеке ширился лес, который тоже был настоящим. А на небе светило солнце, что питалось от реактора, что мне удалось запустить.

Я вернулся к арке, где в маленьком уголке, огражденном кустами, спала она.

Я подошел к скамье, на которой было расстелено белое покрывало, и опустился коленями на траву, ощутив ее мягкость. И смотрел на ее спящие глаза. Она немного сопела.

Я видел на ее лице остаточную тревогу, что во сне ее будто терзало кошмарами о моей гибели. Но вся эта тревога ушла. Словно сейчас она почувствовала меня рядом, еще не проснувшись.

Я положил ладонь на ее щеку и прошел пальцами по волосам за ухом.

Она открыла на меня глаза. И они озарили меня безмятежностью.

Я растаял от этого взгляда. А на ее веки спустились слезы.

— Все прошло. Я здесь. — Сказал я и поцеловал ее в щеку, коснувшись губами холодной слезы.

Она обхватила меня руками за плечи. Поднялась, и я поднялся за ней в объятии и заметил, как кружится ее голова.

— Где Тёма? — спросил я.

Она подняла свои глаза в мои.

— Его нет.

Я тяжело вздохнул.


— Я хочу, чтобы у нас был наш малыш, — тихо сказала она, и эти слова прозвенели в тишине сада.

Я улыбнулся, размыв тревожность, что легла на глаза и скулы. Мой взгляд прояснился, и я ощутил в груди свет и любовь. Я кивнул.

И увидел, как ее лицо налилось румянцем, и смущенная улыбка поднялась к ее глазам.




                Конец.