Эпилог. Убийство в собачьем приюте

                ЭПИЛОГ

                УБИЙСТВО В СОБАЧЬЕМ ПРИЮТЕ.

Когда Мамонтов закончил чтение «Записок математика», он некоторое время сидел и переваривал прочитанное. В том, что Миша окончательно сбрендил, у него не было ни малейшего сомнения. Сын собакообразного инопланетянина — это, конечно, сильно. Тут комментарии излишни. Впрочем, для диагноза шизофрения и одних голосов, дающие приказы, предостаточно. Профессора интересовало другое - решил ли этот безумец задачи тысячелетия или это фантазии, рожденные его воспаленным мозгом. И пришел к выводу - есть шанс, что и решил. Маленький, ничтожный, но есть. Безумие и гениальность если и не родные сестры, то точно близкие родственники. И посему надо ехать и попробовать найти эти расчеты, которые он писал ручкой на листах. Чем черт не шутит! Да, шанс минимальный, но его упускать нельзя - ставка очень высока. Причем ехать надо прямо сейчас, не откладывая визит на утро, а то этот горе-сыщик еще опередит его и найдет бумаги первый. Он, конечно, в них ничего не поймет, но лишние свидетели не нужны.Приняв решение, профессор сбросил файл «Записки математика» на флешку, положил ее в ящик письменного стола, а файл в ноутбуке удалил.
Через час Мамонтов распахнул дверь бытовки.
- О, еще один начальник приехал! - с трудом ворочая языком, поприветствовал профессора молдаванин Мунтяну. - Чем обязаны…э… п… позднему визиту?
Мамонтов мгновенно оценил обстановку и задал риторический вопрос.
- Выпить хотите?!
- А что у тебя есть? - взгляд Мунтяну приобрел осмысленность и заинтересованность.
- Алкоголя меня нет, но я могу спонсировать его приобретение.
- Так шпан…шпан..сируй. Душа просит… ты же видишь…
- Да, без проблем! - сказал профессор и достал из бумажника сторублевую купюру. - Но вначале я хотел бы узнать, где записи Михаила.
- Какие такие записи? - промычал Мунтяну, не отрывая глаз от вожделенных денег.
- Мне известно, что в последнее время Миша много писал на листках. Ведь так? - произнес профессор, еле сдерживая волнение.
- Допустим, пи… писал. И что дальше? - прищурил хитрые цыганские глаза Мунтяну.
- Так вот. Скажите, где эти записи, а я в долгу не останусь.
- Это листки такие? Белые? Так?
- Именно так, голубчик. Именно эти листки меня и интересуют.
- Слушай, Рашидик, а ты эти листки в сортир вчера не относил? - повернулся Мунтяну в сторону уроженца Средней Азии.
Таджик, молчавший все время, привстал со стула, посмотрел на Мамонтова отсутствующим взглядом и выдавил. - Шайтан, ой шайтан!
- В какой еще сортир?! - профессор потерял над собой всяческий контроль и схватил Мунтяну за грудки. - В какой еще сортир?! Обезьяна ты безмозглая! Да я тебя!..
- Успокойтесь, товарищ...Пошутил я. Пошутил. Ясно? Люблю я приколоться… - заржал довольный собой Мунтяну.
-Да, я тебя за такие шутку в миг оформлю на сто первый километр!
-Не..не …надо сто первый километр. Нам и тут хорошо! Я сколько отвалишь, если скажу, где бамаги? Они тебе видать очень нужны, а? Ведь нужны? – опять хитро прищурил глаз молдаванин.
- Торговаться я с тобой не намерен. Надеюсь, тысяча рублей будет более, чем достаточно?
- Тысща! За такие бамаги и всего тысща? Маловато будет! - Мунтяну оказался еще тот торгаш.
- Какие такие бумаги?! Ты хоть понятие имеешь, что это за бумаги? - возмутился наглости молдаванина профессор.
- А мне и знать этого не надо. Это нам не к чему. Но они тебе, видать, очень нужны, коль приперся на ночь глядя! - резонно заметил Мунтяну и нагло ухмыльнулся.
Профессора от такого нахальства перекоробило.
- Ну ты и делец! Тебе бы на биржу маклером, а не за собаками дерьмо убирать. Так сколько же ты хочешь?
- Сколько, сколько… Надо подумать… - Мунтяну, боясь продешевить, решил тянуть время.
Мамонтов его нехитрый маневр разгадал и командным голосом выдал:
- Ты, голубчик, думай быстрей, а то я уеду, а завтра приедет мой человек. Он тебя быстро приведет в состояние равновесия! Даю две тысячи рублей. Это последнее слово!
- Хо-ро-шо, хо-ро-шо! Все понял, начальник! Зачем нам завтра, выпить хочется прямо сейчас! пошел на попятную Мунтяну. - Пусть будет две тыщи! Мы согласные!
- Так, где бумаги, вымогатель?! - уже снисходительно поинтересовался профессор. После чего лениво достал из бумажника две тысячные купюры и сунул них под нос молдаванину. - Где бумаги?
- Да под матрасом, на его, то есть Мишиной, койке. Где им еще быть! Все на месте. Целехонькие, не извольте беспокоиться! - зачастил Мунтяну не отрывая глаз от вожделенных банкнот.
- Неси сюда, бизнесмен! – стараясь сдерживать волнение, произнес Мамонтов.
Мунтяну два раза повторять было не надо, он шустро шмыгнул к кровати Гольдмана и вытащил из-под матраса пачку белых листов.
Профессор не выдержал и, шагнув к нему, резко выхватил бумаги, впился в них взглядом, как хищник в свою добычу. Какие-то неизвестные обозначения, формулы, формулы, формулы. Это было то, что он искал.
Мамонтов на деревянных ногах, с горем пополам, доковылял до колченого стула и, с опаской пристроив на нем свой зад, принялся изучать записи.
- Начальник, деньги! - услышал он жалобный голос молдаванина за своей спиной, и тогда сообразил, что все еще крепко сжимает в пальцах две тысячные купюры.
- Да, да. Конечно… вот… возьмите… - пробормотал профессор и протянул банкноты, не отрывая взгляда от формул.

Через полчаса Мунтяну вернулся с точки, где торговали разведенным спиртом, в руках у него было аж четыре бутылки с вожделенным напитком. Профессор все так же сидел на стуле, внимательно изучал найденные записи и был так поглощен этим процессом, что возвращения молдаванина даже не заметил.
- Ну, что начальник, хорошие бамаги я тебе подогнал? Я, смотрю, ты оторваться от них не можешь?! Ты, что ночевать у нас собрался? Тогда гони монету за ночлег! - наличие алкоголя и предвкушение скорого его принятия на грудь придало Мунтяну наглости и раскованности. Жизнь явно налаживалась!

Профессор с трудом оторвал глаза от записей Гольдмана и наконец посмотрел на нагло ухмыляющегося уроженца солнечной Молдовы. После чего медленно поднялся со стула, окинул Мунтяну с ног до головы презрительным взглядом, многозначительно хмыкнул и, не сказав ни слова, вышел из бытовки.

Морозное небо, бескрайнее и величественное, смотрело на Мамонтова мириадами звездных огоньков, и он, подавшись какому-то внутреннему порыву, стал искать среди них Сириус. Как писал Гольдман, надо искать на юго-востоке.
- Так вот же он, Сириус! Его ни с чем не перепутать! Он и есть ключ к Мишиным шарадам! - восторженно подумал профессор и, довольный своим успехом, улыбнулся. И самодовольно потряс бумагами Гольдмана по направлению к самой яркой звезде небосклона.
- Теперь мне сам черт не брат!

И в этот миг его триумфа сбоку на него бросилось какое-то существо. Мамонтов хотел закрыться от него рукой с бумагами, но не успел.  Гортань триумфатора хрустнула, как раздавленная яичная скорлупа, и он рухнул в белый снег лицом вниз. И на лице навсегда застыла улыбка триумфа и смерти.

Мороз крепчал, и повалил снег, вначале словно нехотя, но постепенно снегопад стал набирать настырность и силу. Через час разыгралась настоящая метель, злобная, колючая.  И эта метель, надсадно завывая, как похотливая псина, в унисон с другими псинами, сидящими в клетках, медленно и планомерно принялась вырывать, выхватывать из остывающих мертвых пальцев белые листы и разбрасывать по белому снегу территории собачьего приюта. Она беспардонно нанизывала белые листы на сетчатый забор и прилепляла их к собачьим клеткам, словно афиши предстоящего аншлага. Да, беспардонно и безжалостно, ведь метели было глубоко безразлично, что написано на этих белых листах и какую они представляют ценность.
И только большой рыжий пес с квадратной бородатой мордой сидел рядом с телом профессора и как завороженный смотрел на звездное небо. Он смотрел на Сириус, звезду из созвездия Большого Пса.