Сообщение Глава 21

Лебедь вскинулся, точно от внезапного толчка под ребро: сон его, вязкий и беспамятный, в одночасье разлетелся вдребезги от назойливого костяного перестука по оконному стеклу. Душа ещё блуждала где-то в потёмках, и в первый миг он никак не мог взять в толк, в каком он краю и что за нужда выдернула его из небытия. Дробный стук пробирался под черепную коробку, вытравливая остатки сонного марева.

Укутанная в плед Анна подняла голову с его колен, и правую ногу Лебедя пронзили миллионы жгучих игл. Девушка выпрямилась, взирая на мир затуманенным взглядом. Сон ещё не отпускал её, но она нашарила на панели очки и протянула их спутнику.

Размытые образы обрели чёткость. За стеклом Лебедь увидел сморщенное лицо старика, впившегося в него выцветшими пуговицами серых глаз. Нащупал кнопку стеклоподъёмника — и в душный салон ворвалась струя свежего, ароматного деревенского воздуха.

— Заблудилися? — полюбопытствовал старик.

— Мы ищем одного человека… — начал объяснять Лебедь.

Старик не перебивал. Он то впитывал взглядом лицо водителя, то шарил глазами по пассажиркам, словно ощупывая их невидимыми пальцами. Наконец кивнул.

— Ехай до конца улицы, по правую руку — последняя изба. Там ожидайте, я скоро приковыляю, — проскрежетал он и побрёл прочь.



— Не братовья мы, земляки просто, — объяснял старик. — Зять он мой, а я ему шуряк, стало быть, брат жены его покойницы. А ты сам-то, чай, не сынок ли ему? Жаль, у меня карточки старой не осталось — уж больно вы схожи.

— Нет. Похожи, наверно, потому, что много времени на работе вместе проводили, — рассмеялся Лебедь. — Не знал, что у профессора была жена.

— Была. Да только не любит он это вспоминать, — старик слегка сник. — Это еще в молодости, до его воскрешения было.

— Какого воскрешения? — не понял Лебедь.

— Из мертвых. Не рассказывал он эту байку? — удивился старик. — Хотя, канеш, о таком вспоминать не больно-то захочется.

— Нет. Не рассказывал. — Лебедь выпрямился на табурете с кружкой в руках.

Девушки тоже встрепенулись и навострили уши. Они уже наелись, напились чаю и лениво валялись на диване, оставив разговор мужчинам, все еще сидевшим за столом и неспешно чаевничавшим. Но как только возник намек на интересную историю, любопытство взяло верх.

— Расскажите, — попросила Анна.

— Кхм, — замялся старик, но, увидев, что все в нетерпении ждут рассказа, сдался. — Ну ладно, слухайте, раз уж такое дело.

Старик сделал паузу и отхлебнул пару раз горячего чая из кружки. Взор его затуманился, а по виду стало понятно, что мысли его переносятся в далекое прошлое.

— Поженилися они ещё по молодости, осемнадцати лет, — начал рассказывать дед. — Сеструха моя баба красивая была и бойкая. Вот и успела захомутать себе парня еще до армии. А после свадьбы сразу и проводы справили. Отслужил он, вернулся, жить стали ладно, дом отдельный, в колхозе он водителем работал, а с машиной завсегда уважение тебе. Тут помог, там свозил, люди благодарят, и деньги водятся, и стакан нальют. А мы с ним первые корефаны были: как гулять, так вместе пьем. Невзлюбила сеструха гулянья наши, сварливая стала, сначала на словах выговаривала, а после и за скалку взялась. И мне доставалось, а ему и вовсе. Обхаживала скалкой бока — что не приведи Господь. Ну и как-то раз неловко она его задела скалочкой своей, да так, что он сознание потерял, ну и боле не очухался. Обождали как полагается, думали — оклемается, но не тут-то было. Что делать? Ну ясно — в село за фельхшером. Осмотрел он его. «Помер», — говорит. Как так? Ну так. Делать нечего — хороните. Сеструха в слезы: загубила человека! Только чё уж — слезами горю не поможешь.

— Ужас какой! — не удержалась Анна.

Старик замолк, осунулся, потом встрепенулся и глянул в сторону буфета.

— Там в шкапчике магарыч и рюмахи, принеси, будь добра.

Анна скрипнула дверцей, извлекла бутылку и четыре гранёные стопки. Разлили, выпили. Дед прихватил со стола перо зеленого лука, занюхал, покряхтел и продолжил.

— Хоронили всей деревней. Из города костюм новый ему справили, гроб крепкий, дубовый, кумачом затянули — всё по высшему разряду. На кладбище мужики уже так перепились, что деньги пачками давай в гроб пихать. Шикали на них, да без толку, так с купюрами внутри и заколотили. Поминали дотемна, потом насилу все разбрелись по домам. Да не всем хватило. Два корешка — пропойцы известные — решили продолжить поминки, а на что пить? В карманах ничего, окромя дыр.

Дед усмехнулся, глаза залучились озорством. Он разлил еще по одной. Выпили, закусили.

— Ведь что удумали, подлецы, — продолжил он. — Вспомнили, видимо, про деньги, что с гробом закопали, да и костюм приличный — перепродать можно. Ну и попёрлись обратно на кладбище. Раскопали могилу, крышку открывают, а покойник возьми да оживи! Вылез из гроба и давай их благодарить за то, что отрыли. Один тут же преставился, а второй сбежал, шельма, но с головой у него плохо сделалось, так и сгинул в психушке.

Девушки заохали в изумлении. Дед крякнул и помотал головой.

— Ну а воскресшему что делать? Двинул домой жену любимую осчастливить. Дверь, понятно, на щеколде, ну он и давай в стекло стучаться: мол, так и так, хозяюшка, открывай, вернулся я к тебе с того света, жена моя любезная. Сеструха как его увидала, признала в нем мужа похороненного, сердце её не выдержало — так и отдала Богу душу тут же возле окна. Так вот Господь распорядился: могилку рыли мужу, да схоронили в ней жену.

— Неисповедимы пути Господни, — пробормотал Лебедь.

— Так а как же так он ожил-то? — озвучила Альба общий вопрос.

— Фельхшер позже растолковал, что сон с ним такой приключился, когда спишь как мёртвый и до поры не просыпаешься. Видно, как откопали его, воздух свежий так на него подействовал, что он оклемался.

— Что это за врачи такие — коновалы! Не могут нормально диагноз поставить, — возмутилась Альба.

— Да какое там врачи, — парировал дед, — я же и толкую, что фельхшер полуграмотный да вечно пьяный. На том спасибо, что не ветеринар. Это в городе хорошо: чуть заплохело тебе — позвонил, и скорая уж к тебе мчится, врачи тебя смотрят, диагнозы ставят. А в деревне что? Лечись, как сам знаешь. Помер — в сельсовет не забудь сообщить, чтоб прогулы не ставили да с довольствия сняли, и весь сказ.

— Сейчас и в городе докторов почти не осталось, — опровергла Анна. — В поликлиниках тоже одни фельдшеры повсюду, диагноз нормально поставить не могут. Одна отговорка: как почувствуешь, что подыхаешь, звони в скорую, и в больнице, может, откачают, если повезёт.

— Стало быть, — подытожил дед, — везде одно положение: что в нашей глухомани, что в ваших палатах каменных — всяк человек на произвол судьбы брошен. Раньше хоть по старинке, отварами да заговорами лечились, а теперь — одно упование на скорую помощь, которая, может, приедет, а может, и к шапочному разбору подоспеет. Видно, везде ныне фельхшеризм этот проклятый верх взял, и живому человеку в руки к ним попадаться — всё одно что в лотерею со смертью играть.

Дед размяк, откинулся на спинку стула, блеклые глаза его увлажнились — стало заметно, что алкоголь возымел действие. Анна, игнорируя вялые протесты старика, не спеша убрала со стола лишнюю посуду и скрылась на кухне, занятая мытьём тарелок. Альба присоединилась к подруге, а Лебедь, всё ещё находясь под впечатлением от услышанной истории, сполз с табурета на освободившийся диван и погрузился в изучение интерьера.

Просторная светлая комната с множеством окон. Деревянные стены оштукатурены и выбелены, крепкие полы выкрашены светло-коричневой краской и застланы полосатыми дорожками домотканых половиков. Кое-где пестрели круги лоскутных ковриков.

Мебель старая, но добротная. В середине комнаты — длинный стол с белой ажурной клеёнчатой скатертью. Вокруг стола — массивные дубовые табуреты. Слева, у стены, — несколько фабричных лакированных стульев, в углу — старинная резная тумба. На ней допотопный телевизор с заботливо прикрытым накидкой экраном.

Напротив Лебедя, с другой стороны стола, вдоль стены — огромный тёмный лакированный буфет, украшенный филигранной резьбой и металлическими вставками, с множеством дверок и ящичков.

У дальней стены — широкая панцирная кровать с хромированными боковинами и блестящими набалдашниками. Перина укрыта белым кружевным покрывалом, украшенным затейливой вышивкой. Поверх — горка разнокалиберных подушек в белых расшитых наволочках, прикрытых тюлем. Стену над кроватью украшал когда-то популярный ковёр с оленями.

Возвращение девушек заставило старика немного встряхнуться: он выпрямился, принял из рук Анны порцию свежего горячего чая, несколько раз подул на парящую поверхность тёмной жижи и приник к кружке, щурясь и громко сорбая. Лебедь вернулся на табурет, а Альба тут же развалилась на диване.

— Хороший у вас дом, — похвалила Анна, — чисто и уютно. Вы сами всё делаете по хозяйству или кто-то помогает?

— Раньше со всем сам справлялся, но недавно помощница у меня появилася, — пояснил дед. — Родственница, что ли, какая: не то племянница, не то внучка. Седьмая вода на киселе. Зятька моего протеже, говорит. Тоже наша землячка, а он, мол, где-то здеся ей с работой пособил и с жильём. «Чего, — говорю, — так далеко забралася от родных-то мест? Неужто на родине хужее?» «Здеся, — отвечает, — перспектив больше». Ну, ей виднее. Тоже всё его ищет, ждёт, когда объявится.

Лебедь с Анной переглянулись.

— Так вы что, не здесь родились, что ли? — изумилась Альба.

— Не-е-ет, — протянул дед, — я же рассказывал, что земляки мы с вами. А сюда перебрался лет тридцать тому, как с женой развёлся. Зятя это дом. Он, как мы с ним сестрицу мою схоронили, пить наотрез зарёкся. Да и сам поменялся весь, не узнать его стало: осунулся, за собой не следил, слонялся, маялся пару месяцев, не знал, куда себя девать — любил он её всё же. Крепко любил. «Ну, — говорит, — не могу я здеся, где всё про неё напоминает», — собрался и уехал. И вещи все бросил, и дом. И долго про него слышно не было.

Дед ещё отхлебнул остывающего чаю и расстегнул промокшую от пота рубаху.

— Апосля как появился, — продолжил он, — рассказал, мол, так вот и так: институт закончил, на работу научную пристроился к военным. Здеся недалеко городок научный был да полигон войсковой. Квартиру ему дали тама, да не захотел он в бетонных стенах жить, вот избу эту и купил, отсюда на работу мотался. А как страну развалили и прикрыли вояки тута хозяйство своё, он обратно на родину перевёлся по научной части.

На лбу у деда проступили крупные капли пота, он утёр их рукавом, сделал несколько глотков и продолжил:

— Ну и в деревню нашу, понятно, заехал — на могилку, родственников помянуть. Ну и встретилися мы. А я в ту пору здорово пить стал: колхоз наш развалился, ни денег, ни перспектив. Ну и с женой нелады — знамо дело, какой бабе понравится, когда мужик пьёт, бездельничает и зарплату в дом не приносит. Ну и выгнала она меня на улицу со всеми пожитками. А как зять объявился, так давай его уговаривать: «Пособи, мол, пристрой моего ненаглядного, а то надоел хуже горькой редьки». А у него дом здеся без присмотра остался, вот он меня сюда и снарядил. И с работой помог. Так что спасибо ему.

Он ещё отхлебнул из кружки и промокнул вспотевший лоб носовым платком.

— Жарко, — пожаловался он.

— Хмель выходит, — пошутила Альба.

Дед хихикнул. Анна помогла ему стянуть мокрую рубаху и повесила её на спинку стула. Майку старик снимать отказался.

— И давно у вас эта помощница объявилась? — полюбопытствовал Лебедь.

— Да не так чтобы очень, — призадумался дед, — месяц, может, два от силы. Тоже беспокоится за него: куды пропал, где искать? «Может, — говорит, — в вещах какая подсказка есть?» А у него тут всех вещей только книга. «Я, — говорит, — её оставлю, сам может когда приеду или гости какие — так чтоб не скучно было. Ты, — говорит, — привечай, коли меня кто спохватится». Ну я чё, я завсегда гостям рад.

— А где эта книга? — Лебедя пробрала дрожь.

— Так здеся на тумбочке была, — старик скосился в сторону телевизора, — али в сенях гляньте, може, Муха её туда уволокла.

— Муха? — переспросила Анна.

— Помощница моя, — пояснил дед, — Мухой кличут её. Она всё больше в сенях возилась, може, брала почитать да там и оставила.

— Знаю я одну Муху, — сквозь зубы процедила Анна.

Лебедь вопросительно глянул на жену, но та быстро скрылась из комнаты.

— А где эта Муха сейчас и когда вернётся? — спросила Альба.

— В городе, работает она тама, а сюды на выходные приезжает, — ответил дед. — Продукты мне привозит да по хозяйству пособляет. Хорошая девка, только странная. Всё при ней: и красота, и кавалеры её на дорогих машинах привозят, забирают апосля. И сама, видно, не бедная: и одета хорошо, и ухоженная, а в такую даль к старику мотается с накрашенными ногтями полы мыть да в огороде ковыряться. Сколько ж одного бензина надо сюда кататься! Ладно бы развлечение здеся какое было, но ведь нету. Ну, в баньку, канеш, сходит, бывает, с кавалером мяса пожарят — но и весь интерес. Больше-то у нас никаких удовольствий не имеется.

Хлопнула входная дверь, и вошла Анна с книгой в руках.

— Эта? — она показала обложку деду.

— Кажись, она, — кивнул старик, — других-то у меня всё одно быть не могёт.

Анна протянула Лебедю увесистый томик Пушкина. Тот принял книгу и открыл её на форзаце. На плотной бумаге рукой профессора было выведено стихотворение «Отцы пустынники и жёны непорочны...», а в самом центре листа темнело круглое пятно от кофейной чашки. Весь текст был написан простым карандашом, но две строки выделялись жирным, глубоким нажимом:

«Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей».

Лебедь присмотрелся к кофейному следу. В одном месте сплошная бурая линия прерывалась кляксой от упавшей капли — она удивительно напоминала голову змеи, заглатывающей собственный хвост.

— Уроборос, — прошептал он.

Подсказка была прямой и недвусмысленной: «змея сокрытая» находится внутри. Все ответы здесь, в этой книге.