Тихорецкая мумия

***

Однажды в квартире №5, квартире тихой и древней, как и сам деревянный дом, где она располагалась, в доме ничем на первый взгляд непримечательном, таком, каких немало в Тихорецке, городе уютном и гостеприимном, приблизительно на 108-ом (а по иным археологическим сведениям, на 1008-ом) году жизни скоропостижно (а может, она умирала медленно; этого никто уже точно не скажет) скончалась некая Евдокия Клеопатровна Лопоухова, одинокая и мало кому известная женщина-фараон, женщина-лотос, женщина-сокол, высохшая к своим приблизительным 108-ми, а может –  1008-ми годам, настолько, что и при жизни, перейдя уже рубикон первых десяти десятков (или в десять раз больше) лет, она, по свидетельствам очевидцев, мало чем отличалась от той превратившейся уже в стопроцентную египетскую мумию ветхозаветной куклы, которую как раз и обнаружили завернутой в несколько слоев похожей на кукушкин лен ткани сотрудники органов опеки и попечительства, когда, заподозрив неладное, им пришлось не без помощи опытного слесаря, археолога, сотрудника полиции и соседа по лестничной площадке не только вломиться в ее жилье, вскрыв замок мощной стальной двери (это было только преддверье, как оказалось), но и преодолеть священный ужас, охвативший их перед открывшейся им перспективы пройти по тоннелю мрачного темного коридора, чьи стены были увешаны  фотографиями священных ибисов в черных рамках, чтобы, пройдя этот коридор и переступив кое-как порог покойницкой комнаты, дохнувшей на них кащеевой пастью древнего саркофага со всеми присущими этому погребальному сооружению запахами, предстать наконец перед зрелищем мертвой Евдокии Клеопатровны Лопоуховой. Она ушла из жизни по причине элементарного истечения срока человеческой давности и в силу исторической необходимости, а не ввиду невыполнения ими, чиновниками органов опеки и попечительства, своих служебных обязанностей, – так впоследствии докладывал своему начальству один из выживших участников экспедиции в квартиру Евдокии Клеопатровны. Кто бы мог подумать тогда, что квартира эта окажется лишь перевалочным пунктом в загробный мир, каким его видел наяву и пестовал в своем воображении каждый уважающий себя древний египтянин. Исследовав жилое помещение на предмет наличия живности и всего прочего, заслуживающего их внимания, непрошеные зрители чужой кончины обратили внимание на сгрудившихся этаким ритуальным ведьмовским пентаклем возле домашних сандалий на ногах умершей двух десятков давно окоченевших и высохших от времени канадских сфинксов, когда-то несомненно бывших кошками хозяйки и недвижимо стоявших, наверное, при входе в ее прижизненные чертоги наподобие стражей; теперь же они походили больше на обмякшие шкурки детских резиновых мячей, из которых выкачали весь воздух и оставили валяться без призора на ковре из шкуры гепарда. Евдокия Клеопатровна с почти истлевшей папиросой «Север» между указательным и безымянным пальцами в одной руке и свитком папируса со стихами Ахматовой в другой вальяжно полулежала в винтажном массажном кресле на львиных лапах, с подлокотников которого свисала на обе стороны грива намибийской пустынной лошади, а над спинкой кресла, на удобном к покойной расстоянии, стояла статуя какого-то автоматического робота-эфиопа с лицом Александра Сергеевича Пушкина, держащего в руках огромное, экзотическое и как бы парусящее на манер планера опахало из страусовых перьев-пропеллеров с перемежающимися между ними золотыми и платиновыми грампластинками. Предполагалось, что раскачиваемое роботом-рабом опахало должно вызывать приятное покалывание не только в витальном теле овеваемого, но и в грампластинках, отчего последние начинали проигрывать хиты минувших древних эпох, не нуждаясь ни в граммофонной игле, ни в самом граммофоне как таковом. При реликтовом свете единственной лампочки, освещавшей комнату, Евдокия Клеопатровна обращала на себя внимание не больше, чем накинутый на торшер с этой лампочкой желтый макинтош, изо всех сил пытающийся убедить смотрящих на него, что в нем еще теплится несколько ватт жизненной энергии Евдокии Клеопатровны. Но этой энергии, очевидно, не хватало даже на то, чтобы дать знак вошедшим в квартиру-гробницу незваным гостям сесть вон на тот хотя бы загадочный диван-трансформер, чей каркас, сработанный из скелета черного леопарда, был подбит упругим мехом тысячи выдр и обтянут кожей десятка нильских крокодилов-убийц. Расположенный как раз под многометровой и прямой, как масленичный столб, финиковой пальмой, выращенной в домашних условиях из обычной комнатной юкки трудами и заботой Евдокии Клеопатровны, диван этот, как вскоре обнаружится, по мановению оригинальной бейсбольной перчатки и биты Тутанхамона, хранившихся не в музее в Гизе, рядом с пирамидами, а в верхнем ящичке кухонного стола почившей, рядом с газовой плитой, раскладывался в настоящего живого египетского крокодила, предназначенного не для того, чтобы спать на нем, а для того, чтобы спать внутри него, в  просторном илистом нутре, пахнущем мясорубкой и дохлыми скарабеями.

***