Лида, которая путала астрономов с астронавтами

По вторникам Лида спасалась — пела в хоре при баптистской церкви. Господь, видимо, любил её особенно терпеливой любовью, потому что даже там, среди псалмов, она умудрялась путать астрономов с астронавтами. Небесная механика и космические полёты в её голове перемешивались в тот самый момент, когда душа обязана была парить в высях благодати.

Но настоящий театр абсурда начинался после собрания, на лавочке у палисадника, когда сестры, сбросив омофоры праведности, закуривали — каждая свою тонкую папиросу греха. Лида, пренебрегая не только правилами русского языка, но и остатками благопристойности, с каким-то воодушевленным остервенением выговаривала слово «миньет». Оно вылетало из её рта вместе с дымом — круглое, масляное, ужасно неподобающее для женщины, которая только что пела «Ave Maria!».

Сёстры прыскали. Дружно, заливисто, с тем особым сектантским сладострастием, с каким праведницы смакуют чужой ляпсус. Лавочка ходила ходуном, а Лидины веснушки на щеках и на носу медленно, но верно наливались цветом спелого каштана — то ли от стыда, то ли от гордости за произведённый эффект. В их маленьком мире, где каждый грех пронумерован и снабжён инструкцией, одна живая, тёплая, нелепая женщина каждым своим словом устраивала маленький Содом.

Курили молча, с наслаждением, когда хохот схлынул.

У Лиды в этот вечер намечалось свидание. Что ждало того бедолагу, который поведёт её в парк аттракционов? С астронавтом в голове и «миньетом» на языке — кто он, собственно, такой, чтобы возражать? Ирония судьбы в том, что все сёстры завидовали ей тайно. Потому что Лида, при всём своём языковом бедламе, была единственной, кто ещё умел краснеть — цветом спелого каштана, а не праведного негодования.