Пять пророчеств Нострадамуса - 5

"Пять пророчеств Нострадамуса" - 4 http://proza.ru/2026/05/07/267

14 АПРЕЛЯ 1908 г.

Пасхальное празднование продолжается. С самого утра у Асмусов стали  готовиться к приему гостей. Приглашенных больше двух десятков. Некоторые старые друзья должны были  подъехать из Москвы. Особое внимание, конечно, праздничному столу. Проходя через залитую бледными солнечными лучами столовую, я любовалась парадно расставленными треугольниками творожной пасхи и боярскими шапками пряно пахнущих куличей. Между ними – тяжелые фаянсовые вазы с благоухающими гиацинтами невероятных феерических расцветок и блюда с яркими по-ярморочному раскрашенными яйцами. Прочая снедь ожидала своей очереди на кухне, где ее распаковывали и сервировали официанты во фраках, специально приглашенные из «Эрнеста».

Около полудня, когда петербургские гости уже собрались, послышался звонок. Мы с Серафимой как раз оказались рядом с прихожей и могли наблюдать, как лакей встречает двух новых гостей. Первым был Лев Гурский. Почему-то я не ожидала увидеть его в компании друзей Асмусов. Не скрою, что эта неожиданность оказалась для меня приятной. Руку, которую я протянула для рукопожатия, он поцеловал.

- Вы быстро осваиваетесь в свете! – заметил Гурский. – Куда бы я не пришел, вы везде играете роль хозяйки.

Конечно, это была шутка. Но я почувствовала себя неловко, словно действительно на что-то пыталась претендовать. К счастью, настоящая хозяйка, Эльза Францевна, уже спешила навстречу гостям.

Отвлеченная Гурским, я поначалу не обратила внимания на его спутника. Он разговаривал в это время с Серефимой. Оказалось, они близкие соседи – живут в одном доме на Арбате. Этот давний знакомый Генриха Антоновича – профессор древнеримской истории  в Московском университете Богдан Архипович Кривенков. Электрическая лампочка в прихожей достаточно тусклая. И я не сразу, а как-то постепенно различила его лицо. Сначала – резко опущенные темно-рыжие усы, затем – чисто выбритые, худые, бледные щеки. И лишь потом – большие серые глаза под тяжелыми веками и взгляд – благожелательный и застенчивый. Что-то отвечая на вопросы Серафимы, он снял шляпу. Открылся высокий широкий лоб.

За праздничным столом я сидела между Татой и Серафимой. Место Кривенкова оказалось напротив, и я смогла лучше его разглядеть. На вид профессору лет 45. Если вдуматься, не так уж и много, однако во всем его облике чувствуется усталость, как будто его гнетет бремя прожитых лет и не свершенных дел. Во все время праздничного обеда он смотрел прямо перед собой, почти не участвуя в общем разговоре и вообще производил впечатление человека замкнутого и малообщительного Серафима тихонько сообщила мне, что первая жена Кривенкова пять лет назад неожиданно умерла от острой сердечной недостаточности. От этого брака остались  дочь (которая учится сейчас в старших классах гимназии) и сын  (он немногим старше Сени, ее собственного сына). Прожив около года вдовцом, профессор женился во второй раз на девушке из духовного сословия и чуть ли не вдвое моложе его самого. Она родила ему вторую дочь. Но, насколько Серафима может судить, подлинной близости между супругами так и не возникло. История обычная, но меня она почему-то тронула.

После обеда многие мужчины и некоторое число дам (Серафима в их числе) перешли в небольшую комнату рядом с гостиной, которую Эльза Францевна объявила курительной. Нора и Тата исполняли какие-то поручения матери. Я осталась одна. В ожидании подруг взяла с полки и стала разглядывать семейный фотоальбом Асмусов. В это время ко мне подошел Гурский.

- После хлопотливого четверга на Страстной, - заметил он, - непривычно видеть, как вы коротаете время, не зная, чем себя занять.

- Наверно, так и положено проводить вакации, - сказала я. – По правде говоря, без привычных занятий я порой теряюсь. Чувствую себя прогульщицей, улизнувшей с урока, но понимающей, что ее за это накажут.  У вас бывало такое чувство?

- Нет, - ответил Гурский. – С тех пор, как я достиг совершеннолетия и вступил в права владения наследством, доставшимся от тётушки, я всегда делал только то, что хотел. Бросил университет, где учился без особенного желания по настоянию отца, и уехал странствовать по Востоку.

- Звучит волнующе! – призналась я. – Скорее всего, у меня никогда не будет такой возможности. Заглядывая вперед, я вижу только бесконечную чреду однообразных дней, заполненных трудом ради куска хлеба. Возможно, мне придется похоронить себя в убогом заштатном городишке, обучая французскому какую-нибудь купеческую дочь. Если, конечно, ее отец сочтет меня достойной звания гувернантки.

- Вряд ли вы сами верите в то, что говорите, - возразил Гурский. – Но даже в том случае, если ваша жизнь сложится таким образом, поверьте, вы ничего не потеряете. Чреда однообразных дней подстерегает всех, кто ищет внешних впечатлений, какой бы путь они ни избрали. Подлинно разнообразный мир – это только мир внутренний.

- Вы смеетесь надо мной! – не поверила я.
- Нисколько! Чем вы дальше от благ цивилизации, тем скучнее ваша жизнь. И нигде не бывает столько однообразных дней, как во время странствий по дикой стране. Вы можете проехать сотню миль, постоянно наблюдая одну и ту же набившую оскомину полупустыню. А когда доберетесь до какого-нибудь экзотического  города, главной радостью для вас будут чистые постели с белыми простынями, завтрак за столом, покрытым скатертью, книги и возможность сладкого отдыха. Все, кто интересуются моими путешествиями по Абиссинии, задают обычно одни и те же вопросы: много ли там львов, очень ли опасны гиены, как поступают путешественники в случае нападения абиссинцев. И как я ни уверял, что львов надо искать неделями, что гиены трусливее зайцев, что абиссинцы страшные законники и никогда ни на кого не нападают, я видел, что мне почти не верят.

- Ну, если с Абиссинией все обстоит так грустно, - отвечала я, - то тогда я действительно счастливее вас. У меня, по крайней мере, остались детские воспоминания. У отца было небольшое имение в Калужской губернии. Всего лишь кусочек леса и берег реки, но сколько невероятных приключений я пережила там пока была ребенком.

- Что же такого необычного было в вашей жизни?
- Сразу и не расскажешь! Я плавала на плотах по пруду, ныряла с высокого берега, лазила по деревьям (я была ловкая как кошка!), сражалась с соседскими мальчишками деревянными мечами, подражая Айвенго, искала клад, подобно героям Стивенсона, находила для себя еще сотню увлекательных занятий. И вообще я была порядочным сорванцом, готовая на всевозможные проказы.

- С трудом в это верится! - признался Гурский. - А что мешает вам и сейчас наслаждаться этим местом?

- Сущий пустяк! После смерти отца  имение перешло к моему брату Александру. Теперь мне легче объехать полмира, чем побывать в комнатах отцовского дома, с которыми связаны самые яркие детские впечатления.

- Выходит, у вас плохие отношения с братом?
- Мы брат и сестра только по отцу.
- Разве этого не достаточно?
- Конечно нет! Дети никогда не  смогут ужиться друг с другом, если их матери были соперницами.
- Ах, вот как! – с удивлением проговорил Гурский.

Я попыталась поймать его ускользающий взгляд, но у меня не получилось. Возможно, надо было остановиться на этом и прервать разговор. Не знаю, что заставило меня продолжить и высказать полузнакомому человеку то, о чем я никогда не говорила даже с близкими подругами.

- Все очень просто, - сказала я. – Моя мать француженка Аврора Кане была гувернанткой моего брата. Нет нужды выяснять, почему отношения между ней и моим отцом переменились. Только на свет появилась я. Это случилось уже после смерти матери Александра. Спустя несколько лет мои родители поженились. Все необходимые формальности были соблюдены. Так что с точки зрения законов Российской   империи я legitimate*. Вот только мой брат никогда этого не признает.

- Вы правы, - подумав, согласился Гурский, - бывают обстоятельства, когда именно родство делает вражду неизбежной.

В это время гости стали возвращаться из курительной комнаты, и наша беседа прервалась.   Подали чай со сладостями. За десертом продолжился общий разговор,  в котором мне не нашлось места. Впрочем, я к этому и не стремилась, занимаясь наблюдениями.

Как я уже сказала, профессор Кривенков сидел в углу всецело погруженный в свои невеселые думы. Генрих Антонович, устроившись поблизости от него вместе с Гурским, неожиданно завел беседу о «Римской истории» Аммиана Марцеллина, перевод которой на русский язык стали  недавно печатать отдельными выпусками в Киеве.  Насколько могу судить, сделано это было специально для того, чтобы приободрить и вызвать на разговор московского гостя. И действительно, Богдан Архипович стал делать свои замечания о качестве перевода, который оказался спорен в нескольких местах по той причине, что латынь IV  века от Р. Х. имела свои особенности и отличия от классической латыни  времен «Речей» Цицерона и «Записок» Юлия Цезаря.
- Так бывает со всяким всякий живым языком, - сказал Гурский, - каждый из них претерпевает изменения от века к веку. И французский не исключение. Можем справиться на этот счет у m-lle Серебрянской.

Мне оставалось только подтвердить верность его слов.
- В самом деле, - сказала я. -  В XVII веке утратилось очень много французских слов, употреблявшихся в языке XVI века. Например, laidure — «безобразие», mauvaistie — «злоба», suef — «нежный», cuider— «заботиться, думать», douloir — «страдать» и многие  другие. Сами слова порою стали звучать по-другому. Так в XVI в. вышел из числа согласных звук h, который произносился в заимствованных словах. Конечный s служил показателем категории числа; с его утратой из произношения в XVI веке эта категория в большинстве случаев перестала выражаться формой самого слова, а только при помощи служебных слов. Равным образом  категория принадлежности перестала выражаться при помощи личных местоимений, что было распространено до XVI века. В XVII веке. осуждались тяжеловесные, не свойственные французскому языку конструкции, которые употреблялись ещё в XVI в. под влиянием латинского синтаксиса. Было установлено написание savoir вместо sgavoir, dit вместо diet, fa it вместо fa ict и др.

- Вы рассуждаете очень основательно, – заметил Кривенков.  - Неужели в институтском курсе входят в такие тонкости? Сомневаюсь, что воспитанницы разбирают Монтеня, Рабле или даже Ронсара.

- Ваша правда, - сказала я. - Рабле институтки не проходят, но у пепиньерок программа более обширная. Поэтому я имею некоторое представление  о том, каким был французский в XVI веке. 

Конечно же я не стала упоминать «Les vies des dames galantes» de Brantome** — книгу, которую с жадным любопытством прочитала от корки до корки в прошлом году, когда была младшей пепиньеркой. Хотя именно она (а вовсе не Монтень и не Маргарита Наваррская) позволила мне уяснить особенности французской речи в эпоху религиозных войн.

Серафима, наблюдавшая за нашей оживленной беседой, сочла необходимым предупредить меня:
- Лева, сегодня довольно мил.  Но не полагайся сильно на это впечатление. Он может поменяться до противоположности. Просто из каприза. И повода не надо искать.

Признаюсь, это замечание застало меня врасплох. Говоря откровенно самой себе (как я и стараюсь делать в своем дневнике), должна признаться, что я и в самом деле нахожусь под обаянием Гурского. И уж, конечно, не из-за его внешности. Очевидно, он старается быть мне приятным. Вот только с какою целью? Нехорошо, что это видят другие. Но главное, нехорошо то, что видно, как я поддалась этому обаянию. По большому счету мне надо быть благодарной Серафиме за то, что она меня одернула. Хотя поначалу я на нее даже немного обиделась.

- Мне безразлично мил он или не мил, - сказала я. — Ведь это всего лишь светский разговор.

Серафима мне ничего не возразила только снисходительно улыбнулась. Улыбка эта из рода тех, что бывает у матери или старшей сестры, когда она слышит неразумный лепет девочки-подростка.

Тут у меня возникло подозрение, и я спросила:
- А ты откуда знаешь, когда «Лева» мил, а когда нет?

- Потому что знакома с ним с детства, - просто ответила она. - Наши отцы были родными братьями, и сама я в девичестве была Гурской.

Вот это да! Неожиданный поворот!

Вечером, прежде чем уйти, Гурский некоторое время беседовал с Серафимой. А она потом передала мне его приглашение встретиться завтра на поэтическом вечере Глезера. Серафима ответила за меня согласием, она ведь еще накануне выведала, что я Глезера очень отличаю и ставлю высоко над многими нынешними поэтами. Увидеть его в живую, конечно, для меня необычайно заманчиво. Тата тоже пойдет.  А Нора сказала, что останется дома, потому что ей больше по душе  стихи Бальмонта и Езерского.
________________________
* Законнорождённая (лат.)
** «Галантных дам» де Брантона

"Хроники Серебряного века" http://proza.ru/2026/04/11/1308