Школа

Когда не тот, а другой папа был маленьким, он, как все дети, пошел однажды в первый класс. Конец детски-садного лета он прожил в Броварах у родителей и в школу, располагавшуюся в городе рядом с бабушкиным домом, 1 сентября должен был ехать из Броваров.
 
К этому событию в семье готовились, так как ждали от маленького папы успехов и компенсации за несбывшиеся надежды, связанные со старшим братом. Так случилось, что, несмотря на буйную фантазию, начитанность и целый ряд качеств, делавших его в глазах маленького папы бесспорным лидером, старший брат учился плохо. То есть, плохо, это, так еще, весьма мягко сказано. Домашние с горькой усмешкой говорили, что учительница старшего брата «Евгенимарковна» всегда дергала плечом. Так вот, после того, как она два первых класса отучила брата маленького папы, у нее начало дергаться и второе плечо. Наверное, это был просто семейный эпос, хоть как-то развеивающий грусть родителей, порождаемую стаями красных плавающих двоек в дневниках их старшего сына.
 
Позже маленький папа узнал, что вся семья оправдывала такую неординарную неуспеваемость старшего сына ещё и черепно-мозговой травмой, которую он получил в возрасте трёх лет. Его, ещё когда семья жила в Чебоксарах, ударила корова, забредшая в их открытый дикой чувашской природе двор. Много позже, окончательно повзрослев, маленький папа понял, что «не травмой единой», а ненормальностью детства в ненормальном быте и в ненормальной семье можно тоже объяснить и провальное обучение в школе, и всю, как перекати-поле, трагическую судьбу его старшего брата. Так или иначе, в тот, 1963 год исход маленького папы из полной сопливости в страну знаний семья воспринимала, как шанс отыграться.

Школьная форма ему нравилось, это не был сиротский костюмчик сине-серо-коричневых тонов, ознаменовавших советскую школу эпохи застоя. Форма, как последний фрегат гибнущей флотилии постулированных ценностей сталинской эпохи, была гимназической. В нее входили: фуражка с кокардой в виде раскрытой книги, охваченной крабом лаврового венка, чёрный ремень с пряжкой, на которой была выдавлена та же эмблема, черный китель с круглыми алюминиевыми пуговицами под горло и строгие черные брюки. На воротник кителя, как в армии, требовалось (боже, неужели всё это было?) каждый день нашивать чистый белый воротничок!
 
Сдавленный этими доспехами, отягощенный оранжевым, нелепым и жутко воняющим ранцем из кожзаменителя, маленький папа 1 сентября вышел из дома в палисадник, ведущий на улицу. Ступни не гнулись в новых черных туфлях, которые, пока ещё, не жали в носках. Стриженая под бокс голова в фуражке отбрасывала смешную ушастую тень. Он ожидал маму и старшего брата.

Маленький папа тревожился всякому несущему неопределённость событию в жизни. Этим утором его восприятие особенно обострилось, и всё: его волнение, мягкая прохлада сентябрьского утра, физическое ощущение прибавки к собственному возрасту, стук и завывание дальних паровозов за огородами, - сфокусировалось на стайке плачущих росой розовых и сиреневых астр. Взъерошенные мокрые головки пастельных тонов, тонкие не зеленые, а лишь зеленоватые стебельки астр как бы просили защиты от нависающих сверху огромных красных георгинов.

Вышли мама и старший брат. Надо было спешить на электричку. Брат держал купленные вчера на базаре букеты каких-то мертвых цветов. Он тогда ещё не перешел в другую школу, до которой было бы ближе добираться из Броваров. Поэтому они ехали вместе. До электрички, держа за потную ладонь, вела его мама.

…От киевского пригородного вокзала до школы нужно было ехать несколько остановок на 2-м трамвае. Школа находилась «по ту сторону» Сенного базара. Всего в 10 минутах ходьбы от бабушки. Но та сторона базара была уже «новой землёй» для маленького папы, ибо совместные с бабушкой его маршруты в садик, в поликлинику и на сам базар пролегали другими улицами. Впервые увиденное монументальное здание школы было бывшей царской гимназией. Портик с колоннами предварял парадный вход. Почти на всю стену за колоннами располагался ряд высоких тяжёлых дверей, весь вид которых говорил, скорее, «Посторонним В!», чем «Добро пожаловать!». Можно только догадываться, сколько судеб вобрало в себя и перемололо это архитектурное страшилище 19-го века.

При виде устрашающей толпы мальчиков разного возраста на площади у школы, которые все были в таких же, как у него, черных мундирах и фуражках, маленький папа смешался. А переведя фокус восприятия на стайки крылатых в своих белых фартуках чинных девочек, одетых в вечные для Советского Союза сиротские коричневые платья, он совсем разволновался и начал икать с регулярностью тикающих часов. Его облило холодным потом, и тошнота в животе немедленно отреагировала на стресс. Ко всему, запахи портфеля, цветов и маминых духов тоже не способствовали бесперебойной функции его парасимпатической нервной системы.
 
Большим усилием, однако, маленький папа совладал с волнением и, расставшись с мамой, нашедшей не без труда его 1-А класс, окунулся в ритуал под заголовком «Первый Звонок». Мама, однако, ушла на работу, не дождавшись даже его начала. Было много непонятного и скучных речей. Праздник знаний завершился, когда его детски-садная любовь, синеокая Ниночка Юдина зазвонила что есть силы в колокольчик (по новой жизни, звонил колокол!), обегая по квадрату каре из учеников школы, унифицированное черным, коричневым и белым и украшенное пятнами живых цветов.
 
Его первая учительница, не улыбающаяся детям Валентина Петровна, оказалась зрелой женщиной в двубортном пиджаке с юбкой. В таком костюме Любовь Орлова знатной свинаркой депутатствовала в Верховном Совете СССР в кинофильме «Светлый Путь». На лацкан пиджака Валентины Петровны был приколот знак «Заслуженный Учитель УССР». Несмотря на столь официальный вид, её седеющие крашенные волосы хранили следы завивки, а лицо было густо напудрено и с бабочкой помады на губах: стиль обеспеченных женщин 40-50-х годов.

Валентина Петровна, хоть и не выражала к нему никогда особой любви, училкой была великой и стала для маленького папы «этапным» явлением, приблизившим, в итоге, его дорогу к миру преподавания. А ещё, она, как никто другой, ужасно оригинально считала сданные на проверку тетради. Взяв аккуратно их сложенную стопку за угол, она поднимала её над головой. Тетради обвисали безвольной гармошкой, распадаясь ступеньками. Двумя карабкающимися вверх пальцами Валентина Петровна быстро подсчитывала эти тетради парами … (Так, и только так, считал экзаменационные тетради своих израильских студентов, взрослый уже маленький папа десятилетия спустя).
   
Маленькому папе ещё запомнился в этот первый день огромный общий зал второго этажа с колоннами. Пол его матово мерцал натертым специальной мастикой безупречным паркетом. (Тогда ещё существовала профессия «полотёр». Эти люди ухаживали за деревянными покрытиями полов в домах и присутствиях). Потолок уходил в небо. В немереное кубическое пространство этого зала выходили двери нескольких младших классов и втекали-вытекали с обоих торцов широкие лестницы. Фундаментальность и зала, и лестниц подавляли. Бегать по этому храму знаний на переменах запрещалось «под страхом смерти». Специальные дежурные старшеклассники с красными повязками на рукавах отлавливали азартно преследующих друг друга малявок и, после нескольких затрещин, с удовольствием вахтёров и вертухаев ставили их в угол. На колоннах и стенах этого устрашающего места размещалась постоянная экспозиция, посвященная великому Кобзарю, Тарасу Шевченко. Два его автопортрета - в молодости, с длинным носом, и в зрелости, в папахе и с длинными висящими усами, - смотрели на маленького папу без любопытства, но с недоверием.

С того самого дня и школа, и вся советская действительность сотнями таких недоверчивых и изподлобных взглядов проверяла маленького папу «на вшивость» и соответствие, неизвестно чьим, ожиданиям.