Гандбол

Когда не тот, а другой папа был маленьким, он вообще не знал, что существует такая игра. Был футбол - средоточие бытия его отца и всё, связанное с ним: холод и вопли осеннего стадиона (это в 5 лет), с благоговением произносимые имена-заклинания Биба, Сабо, Серебренников. Это уже лет в 10. Бессонная ночь со слезами после проигрыша ненавидимому отцом и, конечно же, маленьким папой московскому «Спартаку» в решающем матче за золото сезона 1969 года. Был баскетбол, был волейбол, наконец.
 
И вдруг… Вместе с сошедшим весной снегом под окнами новой квартиры у метро, вместе с почками, сырым еще теплом и робко цветущими абрикосами в открытых и продуваемых насквозь дворах Дарницы, высеялись в обозримом пространстве, как дикие цветы, разные девочки и мальчики в спортивной форме. Они не просто спонтанно гоняли мяч на видневшийся из окон площадке с воротами. Они организованно тренировались, играя в неведомую маленькому папе игру: мяч переходил из рук в руки как баскетболе, но бросали его не кольцо на щите, а в ворота.

Два или три дня маленький папа с зудом руках и прочих органах движения наблюдал тренировки с балкона, и все время его подмывало смешаться с толпой разноцветных игроков и вступить в эту захватывающую свару за право улучшить момент и бросить, что есть силы, мяч в, казалось, удручённую своей пустотой сетку ворот.

…Тренер со смешной фамилией Косик был по плечо 14-летнему уже («невроку» -тьфу-тьфу», сказала бы бабушка) выросшему до 189 сантиметров маленькому папе. Косик был по-украински сильно курнос, ослепительно голубоглаз, лысоват, рельефно мускулист и демонстративно независим от окружающего мира. Руководя тренировкой в этот судьбоносный для маленького папы день, он всё время свирепо размахивал закованной в гипс рукой, которую недавно, как оказалось, сломал в игре.
Косик был «маленьким и сильным» (по собственному определению), т.е. антропологическим и «психосоматическим» (с точки зрения личных комплексов) антиподом маленького папы. Называл его перековерканными именем, изменяя в нём звук «е» на «э», спал в поездах, когда они ездили потом на соревнования, по 12-14 часов, «крутился» со сметами на соревнования и сборы, с командировочными расходами, билетами и талонами на еду, собирал гигантскую коллекцию спортивных значков. Его младшие братья тоже были гандболистами. Сам он играл, как бог.

Это было видно с первой секунды его появления на площадке. Он вытворял с мячом такие чудеса, которые годы и годы спустя маленькому папе так и не удалось увидеть ни в чьем исполнении. И тренером был от бога. У него играли все. Заиграл и маленький папа, подталкиваемый внутренним «могу», формировавшим всё сильнее и сильнее его характер. Именно у Косика маленький папа научился выполнять низкий бросок на уровне коленей защитников, находясь почти вплотную к линии их обороны. Это был высший пилотаж, ибо приём требовал сделать совершенно невозможные для среднего игрока вещи: необходимо было, держа поначалу мяч вверху над головой, сделать последний третий шаг левой ногой вправо от «своего» защитника, резко отклонить всё тело в направлении шага до реальной потери равновесия и, из-за второго от тебя соперника справа, в падении выполнить бросок с отскоком от пола в дальний нижний угол ворот. После чего, к восторгу девушек на трибунах, - эффектно упасть перекатом на спине. К той же серии редчайших относился и бросок с таким резким «отклоном» туловища влево, в сторону слабой руки, который тоже требовал последующего ловкого падения на грунт. (В 70-у годы в гандбол играли на открытом воздухе на грунтовых или «деревянных» площадках). Этот бросок с шиком направлялся в дальнюю «девятку». Десятилетия спустя, когда маленький папа стал уже большим и переехал жить в Израиль, он показал эти два броска своим студентам, чем завоевал почтение, сравнимое, разве что, с отношением к дону Корлеоне в Нью-Йорке 40-х годов.
 
Уже на первой тренировке у Косика маленький папа забросил в игре 17 голов, каждый раз ощущая наслаждение от какого-то, чуть ли не эротического, прободения мячом свисающего бессилия сетки ворот.

Делая значительные и быстрые успехи в овладении игрой, маленький папа стал «попадать в состав» разных юношеских сборных команд. В некоторых он был даже ведущим игроком, был «в основе». Новые кумиры вошли его воображение: великие игроки конца 60-х годов, румын Георге Груя, «фэ-эр-гешный» немец Ханси Шмидт и наш грузин, Джемал Церцвадзе.

Новый шикарный профессиональный лексикон выбил всякие, там, бабушкины «будьте любезны». Что может быть «смачнее» слова «поляна», обозначающего игровую площадку? Или глагол для посвящённых «катить», то есть играть хорошо? Как, понятно лишь внутреннему кругу, небрежно бросить: «Засадил ему по ушам в опоре»? Это когда брошенный в ворота мяч прошел вплотную к голове защитника между его ухом и поднятой для блока рукой. И главное, во всём этом было чувство уверенности и избранности, подкреплявшееся с каждым новым соревнованием, с каждой новой ступенью в постижении игры.

И все же, что-то было не так в стремительном проникновении в этот мир избранных. В мир «настоящих» мужчин с холодными внимательными глазами, вступающих в схватку мышц, смекалки и ловких умений, недоступных большинству смертных. Захватывающая агрессия соревнующихся тренированных тел, зорких глаз, секундных жестоких столкновений, концентрация и стремительное извержение энергии мышц, борьба характеров и психотипов, получающих «наслаждение в бою», не прощающих ошибок, добивающих противника до конца,- не есть ли это модель торжества маскулинного мира, сомнения в незыблемости которой поглотили европейскую культуру лишь в последние 30 лет?  Наверное, именно здесь уместно добавить, что маленький папа из хорошего, подающего надежды спортсмена так и не превратился в крепкого мастера-профессионала. Наверное, ему не хватило природной агрессивности, физической силы, здоровья и психологической неуязвимости воина и охотника, которая только одна приводит спортсмена к вершине. Особенно, если успех, как в играх и единоборствах, прямо зависит от подавления соперника.

Но не только эта базисная недостаточность была помехой на пути его спортивной карьеры. Проблема была и в том, а может, главным образом, в том, что ни в одной из команд, где бы он ни играл, маленький папа не был до конца своим. Невидимая тонкая перегородка отделяла его от лидирующего ядра командных авторитетов, даже в тех случаях, когда он был среди лучших игроков. Иногда его просто и откровенно игнорировали. Это было тем более обидно, что в старших классах школы, а потом в учебной группе в институте он был признанным лидером.

Маленький папа был «не таким». Часто это отторжение от всех начиналось с антисемитизма. Но им одним оно не ограничивалась. Всегда и повсеместно, его чуждость определялась еще и неспособностью, без внутреннего принуждения существовать в микрокосме «мужской раздевалки». Раздевалки, где обнаженные, пахнущие после душа мылом, раскрасневшиеся «жеребцы» наслаждаются абсолютной свободой в движениях, жестах, шутках и разговорной брехне о половых похождениях. Плохо это или хорошо, но маленький папа был «из интеллигентов», отличием которых от всех прочих сословий являются лишь две вещи: культ ума и уважение к женщине. «Раздевалка», как социальный пласт общества, втаптывала в грязь и смешивала с брошенными по углам мокрыми мятыми газетами, и культ ума, и женщину. Поэтому она природно не могла не отторгнуть маленького папу, который по юношески глупости и конформизму пробовал поначалу даже подпеть хору. Он фальшивил, он был неадекватен, он был чужим.

Справедливости ради нужно сказать, что все это почти никак не сказывалось на собственно игре в гандбол. Если маленький папа «катил», то в ходе самого спортивного поединка все острословы и похабники из раздевалки слушались каждого его жеста и подбегали похлопать по плечу после заброшенного мяча. И, конечно же, все пошлости и грубости уходили на задний план перед лицом победы. Так полно, так искренне, так беззаветно, как радуются выигрышу спортсмены, могли радоваться только древние люди после удачной охоты или победы над врагом. Переживший это раз, останется верным рабом спорта на всю жизнь. Остался им и маленький папа. Надолго. Но не навсегда.
 
С годами конфликт, как, пусть и игровая, но обязательная часть вдохновения и успеха, стал его напрягать. Он прекратил болеть за какую-либо футбольную команду, начал радоваться, когда играющие у него на «паре» команды студентов, завершали игру вничью и никто не уходил с «поляны» с опущенной головой, стал смотреть по телевизору лишь Олимпийские игры и футбольный «Мундиаль» с точки зрения чистого зрелища, рождаемого совершенством человеческой телесности и игрового умения. Короче, постарел…