Герцог играет в Окей?

Из интернета
.............

НадоелО!  ·
Tanya Barinoff
 ·
КАКАЯ РАЗНИЦА МЕЖДУ ПОНТИЕМ ПИЛАТОМ И ИЦХАКОМ ГЕРЦОГОМ
Когда Михаил Афанасьевич Булгаков отправил прокуратора Иудеи Понтия Пилата на бессрочную службу собственной совести, он, вероятно, и не подозревал, что спустя две тысячи лет его герой получит неожиданное продолжение в ближневосточной политике - уже не в плаще с кровавым подбоем, а в аккуратном президентском костюме, с галстуком, охраной и выражением лица человека, которого вызвали на неприятный разговор, но он надеется, что как-нибудь само рассосётся.
Понтий Пилат, как известно, был человеком суровым: кавалерист, прокуратор, волк имперской службы, привыкший к мечам, доносам и казням. Он не боялся крови, не дрожал перед мятежами и, вероятно, мог бы одним взглядом испортить карьеру целому Кнессету.
Но даже этот закалённый римский аппаратчик однажды споткнулся о самый древний человеческий порок - трусость.
Иешуа Га-Ноцри, бродячий философ без аппарата пресс-службы и юридических советников, заметил с пугающей точностью:
«Трусость - один из самых страшных пороков».
Позже сам Пилат, измученный бессонницей, уточнил:
«Нет, философ, это самый страшный порок».
Ибо именно трусость заставляет сильных изображать бессилие, а облечённых властью прятаться за процедурой, как бухгалтер за налоговой декларацией.
С тех пор мало что изменилось.
История, как известно, не повторяется буквально она любит пародию.
И потому, когда современный президент Израиля Ицхак Герцог оказался перед вопросом, где требовалось не столько юридическое мастерство, сколько элементарная политическая храбрость, публика с изумлением обнаружила, что дворец президента тоже может быть местом философской драмы.
Правда, вместо римского балкона - телеинтервью.
Вместо начальника секретной службы Афрания - политолог Яков Бардуго.
Вместо Иешуа  общественное мнение.
А вместо грозного
«Освободить!» 
осторожное молчание государственного масштаба.
Даже Дональд Трамп, человек тонкий, как иранская ракета, выразился о нерешительности Герцога с такой деликатностью, что римские легионеры могли бы покраснеть под шлемами.
Американский лидер, не склонный к еврейской дипломатии, дал понять, что президент, который не способен воспользоваться своим правом тогда, когда от него ждут решимости, рискует войти в историю не как государственный деятель, а как мебель фирмы DAX.
И тут, господа, различие между Пилатом и Герцогом становится особенно примечательным.
Пилат, по крайней мере, мучился.
Он страдал.
Он беседовал с луной.
Его терзала совесть.
Он понимал масштаб своей слабости.
Современная же политическая разновидность осторожности часто обходится без таких дорогостоящих аксессуаров, как раскаяние. Сегодня нерешительность нередко подаётся под соусом «сложной институциональной ответственности», «необходимости соблюдения баланса» и прочих канцелярских заклинаний, которыми бюрократия традиционно маскирует старый добрый страх.
Герой Булгакова хотя бы знал, что совершил нравственное поражение.
В этом смысле римский прокуратор выглядит даже выигрышнее: у него была трагедия.
У нынешних - чаще пресс-релиз.
Политический комментатор Яков Бардуго, исполнивший в этой постановке роль современного Афрания, по сути донёс до общества простую мысль:
даже самый высокий пост не освобождает человека от вечного экзамена на мужество.
Можно иметь резиденцию.
Можно обладать титулом.
Можно произносить речи о демократии.
Но если в решающий момент рука дрожит сильнее, чем рейтинг в социологических опросах, Булгаков неизбежно кивает из вечности с мрачной иронией.
Так в чём же разница между Понтием Пилатом и Ицхаком Герцогом?
Пожалуй, лишь в декорациях.
Один боялся кесаря.
Другой последствий.
Один отправил на казнь философа.
Другой предпочёл не вмешиваться в политическую Голгофу.
Но диагноз, поставленный ещё в Ершалаиме, остался прежним.
Потому что времена меняются, империи рушатся, дворцы перестраиваются, телеканалы шумят, комментаторы сменяют друг друга, но трусость, как и две тысячи лет назад, продолжает оставаться самым универсальным инструментом политического самосохранения.
И, возможно, где-то в лунном свете старый прокуратор Иудеи даже вздыхает с некоторым профессиональным превосходством:
- Всё-таки я, по крайней мере, понимал, что позорюсь.