09 04. Искусство убеждения

Руха, Панджшер, Грант Маргарян рядом с дневальным.


       Первое для меня дежурство по роте как-то само по себе пришло к оперативной паузе. Старшина получил долгожданные ящики от снарядов самоходки 2С1, обнял каждого из них, удалился в офицерскую комнату и затих там. Видимо, погрузился в конструкторскую деятельность, да и фиг бы с ним, хоть пасьянсы пускай бы раскладывал, лишь бы меня не трогал.
Удовлетворенный сложившейся ситуацией, я стоял под тутовниками и созерцал горы Гиндукуш. Там, вокруг Рухи, как сказал в детской песенке Антон Пришелец: - «И куда ни бросишь взгляд…» а дальше хочется добавить: - «… горы страшные торчат». Это ж надо, куда закинула меня Судьбина из Белоруссии!
       Если бы мне не ставили задачу таскать по этим горам вещмешок с патронами, я, скорее всего, сочинил бы вдохновенный, восторженный этюд, посвященный невообразимо красивым местным пейзажам.
       Однако, горному стрелку не следовало рассчитывать на толстый слой подкожного жира, поэтому после выполнения офигенной боевой задачи по изъятию с артсклада снарядных ящиков, моя черепно-мозговая деятельность продолжилась здравой мыслью насчет перекимарить. В расположении роты всё затихло, никаких осложнений тактической обстановки не предвиделось, а время положенного мне дневного сна, бездарно уходило. С целью использовать по прямому назначению драгоценные минутки отдыха, я проник в ослятник Второго взвода, разулся, забрался на нары, на второй ярус, туда, где тёпленько, и отключил себе основной контроллер ЦБУ с чувством глубокого удовлетворения. Идут в пень все этюды изящной словесности, пока я не посплю хотя бы полчасика.
       По прошествии некоторого промежутка времени, дневальный по фамилии рядовой Буруля, несколько раз бесцеремонно дёрнул меня за ногу со словами:
 - Вставай, Димыч. Твоё время на сон кончилось.
       «Ну ладно, хренля сделаешь, раз закончилось», – подумал я с некоторой долей сожаления и слез с нар на пол. Потянулся, почесался, решил было напоследок зевнуть вдогонку уходящему от меня сну, но рот мой, вместо сладкого зевка, перекосился гримасой злобного озверения. Оставленные мной возле нар набриолиненые гуталиновым кирпичом полусапожки, бесследно растворились во времени и пространстве. Они стояли здесь одни на всю располагу! Ошибки быть не может - мне теперь напрочь нечего обуть!
       В недоумении я стоял и думал в редкостном затупе: - «Не понял, чё за фигня? Как это Дежурному по роте нечего обуть? У него стырили ботинки? Вот классно он охранял расположение! Так корячился, аж свою собственную обувь проморгал! Нахрен кому такое дежурство нужно!»
       В полных недогонках я вылез из взводного ослятника во внутренний дворик. Босиком. Там всё было чин-чинарём: территория вылизана, мы знаем, как какое место у кота, «на тумбочке» стоял дневальный рядовой Ульянов, в бронике, каске и вооруженный автоматом.
       Дневальный нисколечко не спал, и я обратился к нему со всей армейской вежливостью:
- Вова, ёж твою медь!
- Чего? – Володя меланхолично повернул на меня своё старушечье лицо.
- Давно ты тут стоишь?
- Да. Уже меняться пора. Два часа прошло.
- Очень хорошо! Вова, а скажи, пожалуйста, отвратительный ты персонаж. Не заходил ли кто-нибудь в наш второй взвод за время твоего дежурства?
- Нет.
- Вова, за время твоего стояния «на тумбочке», у Дежурного по роте стырили гамашы. Прямо на твоих глазах. Ты в самом деле ничего не заметил?
Ульянов насупился, уставился взглядом в одну точку, молча стоял, как истукан.
- Вова, вся рота в карауле, здесь никого нет. Из второго взвода только ты да я, да мы с тобой. Если я спал, то давай угадаем с трёх попыток кто стырил мои полусапожки?
       Вова молча смотрел в пустоту. Блин, надо же, какое бесполезное для Армии чмо, даже «на тумбочке» присутствует, как полное отсутствие: заходи кто хочешь, бери что хочешь… тьфу в тупую рожу тому дегенерату, кто написал ему в учетную карточку «годен к строевой службе»!
       Босыми ногами я кое-как на цырлах доковылял до лестницы, ведущей в каптёрку Герасимовича, залез наверх, на второй этаж, толкнул дверь. На моё счастье Олег Павлович находился внутри помещения. Он сидел за столиком, писал какие-то важные сведения авторучкой в тетрадку. Ну, хрен его знает, мог же Старшина послать его куда-нибудь. Ящики, например, ненавязчиво стырить с артсклада. Но, не послал. Поэтому я ввалился в каптёрку к Олегу, застал его в бодром состоянии и принялся излагать суровую действительность:
-  Вот смотри, Олег. Мы с тобой и с Ульяновым вместе со времён Термеза. Помнишь, я пулемёт ему помогал тащить во время кросса? Помнишь, как я в любых ситуациях всегда впрягался за него?
- Ну, помню. И чё с того?
- А потом, после Абдуллахейльской операции, Рогачев пообещал назначить Ульянова вечным дневальным. Помнишь?
- Ну. И чё?
- А потом Ульянова назначили Вечным Дневальным, он перестал ходить в горы, за это Бахрам накормил его вошками, а я даже не заступился.
- И чё?
- Ну, а теперь Ульянов про…ал мои полусапожки, а я морально готов его пришибить! Придушить его готов! Блин!
- Ну, иди и придуши. Или пришиби. В чём проблема? Он же про…ал.
- Ты серьёзно? Или не понимаешь? Вот смотри! Сначала я был за него, потом он стал мне безразличен, а теперь я его ненавижу. А почему? Потому что теперь он не наш, он в горы не ходит, это Рогачев, такую психологию забубонил! Он где этому научился? Их в училище таким делам учат, или он сам от природы допёр?
- Кто «он»?
- Рогачёв.
- Какой хрен тебе Рогачёв сдался? Ульянов же про…ал твои полусапожки?
- Да я про психологию!
- Димыч, вот честно, вот положа руку на сердце – иди ты нахрен со своей психологией. Возьми полусапожки, держи, из подменки. Иди и придуши Ульянова, или в морду ему дай, чё хочешь делай, только мне своей психологией мозга не сыкма, якши?
- Спасибо, Олег. Выручил! Ты - настоящий друг!
       Полусапожки из подменки оказались мне несколько великоваты, однако, Олегу я не стал этого говорить, чай не в обувном отделе ГУМа находился, а в Армии. Перебирать обувь здесь не надо, ведь в любую минуту может ввалиться с проверкой Дежурный по батальону, а Дежурный по роте выглядит как босота с голотой. Он, блин, так дежурил, аж потерял казённую обувь. Данная ситуация не располагала к перебиранию размеров полусапожков.
       В гамашах, больших на два размера, чем моя стопа, я слез по лестнице из каптёрки. Ульянова «на тумбочке» уже не было, его Воличенко сменил.
Внутри себя я грустно подумал: - «Ну и ладно. Так даже лучше, иначе я придушил бы Ульянова со злости. А теперь глаза не видят – душа не болит. Куда это чмо делось? Да хрен с ним, пусть хоть удушится!»
       С этими мыслями я зашел в свой взвод, хотел одеяло на нарах поправить после того, как слез с них и побежал босиком носится по расположению. Зашел я в свой взвод и о, чудо! Обнаружил набриолиненые полусапожки! Конечно же, я спросонья был тугой на голову, но не заметить свою собственную обувь, как говорится - извините! Она одна стояла на всём полу располаги, настолько мрачно затупить я не мог. Нет, нет и ещё раз нет! Здесь однозначно порылась если не какая-то сволочь, то как минимум, собака.
- Толян, – я высунулся из взвода и обратился к дневальному, - слышь, а ты, часом, ничего не знаешь про мои полусапожки?
- А хренля тут знать? Пока ты спал, я свои помыл и поставил сушиться. Взял твои, не сидеть же босиком. А чё тут такого? Думал, приду, разбужу тебя и отдам. Но, я смотрю, ты уже в других рассекаешь, ага, Бендер у тебя друган, мне всё ясно.
 - Ничего тебе не ясно. Тут дело не в друганах. Просто, я обладаю даром убеждения.
- Это как? Покажи.
- Есть такая наука – психология.
- Ну, знаю. Есть. И дальше шо?
- Ты где учился до армии?
- В Днепропетровском Технологическом. А шо?
- Отучился первый курс, с «техноложки» сняли бронь и призвали тебя в армию?
- Да. Ну и шо?
- Тогда всё понятно.
- Шо те понятно?
- В мире существуют люди, которые поступают в ВУЗ, изучают точные науки, философию, политэкономию, психологию. И параллельно с ними существуют люди, которые готовы отдать тебе полусапожки из подменки, лишь бы не слушать про философию, политэкономию, психологию.
- А-а-а, ну то да. То - точно.
- Теперь и ты обладаешь даром убеждения. – Сказал я и скрылся от Толяна за дверью ослятника Второго взвода.