Год Дракона, месяц Скорпиона. Часть 2. Глава 8

                Глава восьмая
                УЛИЦА КРАСНАЯ И ЕЁ ОБИТАТЕЛИ

   Как я уже указывал в одной из предыдущих глав, при переезде из Кабарды в станицу Новопавловскую мы поселились в старой казачьей хате моего покойного деда Филиппа Черкашина на улице Красной, дом номер 4. В этой главе я опишу, что это была за улица, и почему она так называлась. Нет, тут ничего "революционного" нет, хотя другие улицы станицы носили, - и носят до сих пор, несмотря на то, что теперь у власти уже не "товарищи", а "господа", чисто "революционные" названия: Октябрьская, Комсомольская, Красноармейская, - и нынешние власти, судя по всему, названия эти менять пока вовсе не собираются. А Красная улица, насколько мне известно, носила это название ещё до революции, и происходит оно от старинного русского слова "красивая": "красна девица", "весна-красна", - ну, и так далее... И была эта улица действительно красивой - с моей, разумеется, предвзятой точки зрения, поскольку я на ней жил, и там проходило моё детство. Посреди улицы в два длинных-предлинных ряда росли деревья, тополя и акации, стволы которых заботливо окрашивали снизу в белый цвет. Эти деревья создавали, особенно весной и летом, замечательную тенистую зелёную аллею, по которой всегда было приятно пройтись. Справа и слева от этой аллеи проходила земляная дорога, - для гужевого транспорта и машин. Но появление машин на дороге в то время было большой редкостью, и в основном она служила именно для "гужевого" транспорта - телег, запряженных лошадьми или быками, редких тогда велосипедов, и ещё более редких мотоциклов. А более всего она служила для прогона на выгон, - то есть, на пастбище, - стада коров, которых пастухи собирали с окрестных дворов, и по утрам гнали пастись, - а вечером, соответственно, гнали обратно. Хозяева выходили на улицу, и разбирали каждый свою корову обратно на базы, - то есть, на свои дворы. От множества копыт на дороге поднималась пыль, но она тут же оседала, едва стадо проходило дальше. Красная улица тянулась далеко, - и вправо, и влево. Если выйти из нашего двора, то влево она тянулась до самого края станицы, в полынную степь, а вправо - вдаль мимо базара, и дальше, до школы номер 1, единственной на то время в станице. Что там было дальше, я толком и не знал, поскольку нам, детям, самостоятельно забредать в такую даль не разрешалось. Да и делать там, справа, особо было нечего, кроме расположенного неподалёку базара, о котором я обязательно расскажу в какой-нибудь очередной главе. А вот слева, - совсем другое дело! Там проживали и все мои друзья, и близкие родственники, - Тутовы, семья Веры Марковны, родной сестры моей бабушки. Ну,о родственниках я расскажу позже, а пока вернусь к описанию улицы Красной. Если идти по ней налево, то на углу, при пересечении её с переулком под названием - Светлый, находилась станичная пекарня, где выпекался для всей станицы мягкий и вкусный хлеб. На эту пекарню, также как и на базар, мы иногда совершали свои мальчишеские "налёты", чтобы что-нибудь там утащить, - и не оттого, что в доме есть было нечего, а просто из озорства и пацанячей бравады - "а вот мне тоже не слабО, а вот я тоже могу"... Ну, кто был пацаном, тот меня сразу поймёт! К великому сожалению, пекарня эта уже давно стоит разрушенная, одни развалины наподобие Брестской крепости, а базар снесли, и "переселили" далеко влево, чуть ли не на самую окраину, - теперь уже города Новопавловска. Да и улицу Красную теперь абсолютно не узнать. От улицы моего детства не осталось ничего! Нет уже цветущей, обсаженной деревьями аллеи, нет и пыльной дороги, и никто уже не гонит по ней стада коров. Всё заасфальтировано, электрифицировано, на каждом шагу магазины, бутики, кафе... В общем, много чего понастроили, прежняя станица Новопавловская разрослась во все стороны, - и там, лежала степь, в которую мы каждый день убегали резвиться, и где проходили своим табором цыгане, теперь высятся  новые двухэтажные, а кое-где и трёхэтажные дома. Старая казачья станица ушла в прошлое, а с ней безвозвратно ушло и моё детство. Приезжаю, гляжу на все эти новшества, и на глаза поневоле наворачиваются слёзы. Всё уже позади, всё уже позади...
  Ну ладно,хватит слёзы лить, пора переходить к делу, как говорится! Вернусь ко второй части этой главы, которая про "обитателей"... Справа от нас, на самом углу, воротами в соседний переулок, стоял дом Семёна Лютова, с которым мы делили общий колодец. Это у его длинного забора я сижу на лавочке в клетчатой рубашке, на той старой фотографии, которую я поместил в начале второй части своих мемуаров. К слову, фотографию эту мой племянник "подновил", и даже сделал цветной, а на самом деле она выглядит так, как будто сделана в ХIX веке,- такая она старая, да и снята в "любительском" стиле. Но этой фотографией я очень дорожу, поскольку она живо напоминает мне лихие и беззаботные времена моего детства. Ну это так, к слову... Во дворе у Лютова, хоть мы и соседствовали, я был всего один раз, с кем-то из родителей, и как он выглядит, уже совершенно не помню. В дом к нему, насколько я помню,мы не заходили. Лютов был дядька суровый, и не особо общительный, и мы, хоть и соседствовали, как говорится, "двор в двор", но особых отношений не поддерживали. Но, слава Богу, и не ссорились! Слева от нашего двора находился дом и обширный двор с таким же обширным огородом, - по нашей, разумеется, детской мерке. В детстве ведь всё кажется таким большим, а когда вырастаешь, то удивляешься, - как оно, это большое, вдруг стало таким маленьким?! Ну, это, опять же, к слову... В том доме, что слева, жила ныне уже давно покойная, - и Царство ей Небесное, и место покойное! - одинокая старушка, которую все звали "бабка Золотопупка". То ли прозвище у неё было такое, то ли фамилия, не знаю. В детстве происхождением этой смешной фамилии-прозвища мы не интересовались, а теперь уже и спросить некого - все, кто её знал, тоже давно уже умерли. Бабка эта была добрейшей души человек, и когда бы я к ней не заходил, - с родителями, с нашей бабушкой, или с сестрой, - она  всегда встречала нас очень тепло, и чем-нибудь да угощала. В хате у неё я бывал не один раз. Дом этот был деревянный и, насколько я помню, стоял на невысоких деревянных сваях, потому что в хату приходилось подниматься по деревянным ступенькам. Правда, моя сестра Ольга, которая тоже не раз бывала у  бабка Золотопупки дома, утверждает, что никаких ступенек, как и свай, не было и в помине, и хата стояла просто на земле. И проверить теперь, кто из нас прав, уже нельзя, - потому что ни этой хаты, ни самой бабки давно уже нет, а на этом месте стоит совсем другой дом, и в нём живут совсем другие люди. Были ли у бабки Золототпупки родственники, я не знаю, - может, и были, но за время нашего соседства с ней никого из них я лично не видел...               
  Мне жаль это писать, но однажды мы с приятелями, - и я в том числе, - бабку страшно обидели. Играли мы с ребятами как-то в "войнушку" у нас во дворе, но наш двор оказался маловат для "театра военных действий", и условные "противники", скрываясь от нашего бурного натиска, перемахнули  через плетень, и перебрались в бабкин огород, - естественно, скрытно от неё, но не от нас! - и позорно скрылись в зарослях высокой пшеницы, которая в то время росла в её огороде. Чтобы "выкурить" их оттуда, и взять в плен мы, посовещавшись между собой, решили поступить следующим образом. В то время на экранах страны с огромным успехом шёл фильм "Застава в горах", про пограничников и шпионов. Там, по ходу действия, переплывшая пограничную реку банда басмачей, окружив в камышах наших отстреливающихся пограничников, решила поджечь эти самые камыши, чтобы побыстрее покончить с героями фильма. Вспомнив эпизод из этого фильма, - который, кстати, до сих пор является одним из моих самых любимых советских "боевиков", - мы решили действовать по методу басмачей, и поджечь "камыши", то бишь, бабкину пшеницу. Один из нашего "отряда", который покуривал, и у которого с собой были спички, достал коробок, чиркнул, - и, понеслось! Дело было летом, сухо, жарко... В общем, пшеница вспыхнула в тот же миг, и вскоре пламя полыхало уже вовсю, сжигая весь бабкин урожай. Выгорело всё, - мы и сами не ожидали такого "эффекта"! - и вслед за перепуганными "противниками", которые быстро ретировались из горящей пшеницы, сами бросились наутёк. А вслед нам неслись "ахи"и "охи" выбежавшей из хаты бабки Золотопупки. С помощью соседей-взрослых пожар был потушен, вся наша компания к этому времени разбежалась по домам, но я-то остался... И бабка меня видела, и рассказала моей бабушке и маме. Мщение за "грехи" было жутким! До сих пор вспоминаю это с содроганием... Баба Надя, которая вообще отличалась довольно суровым нравом, притащила меня в свою старую казацкую хату, рассыпала под висящими в "красном углу" иконами на полу сухой горох, и поставила меня на него голыми коленями. На обычном горохе можно было ещё постоять, - он не жёсткий, но на сухом... Горох впивается в кожу, ноги немеют, и боль становится нестерпимой. Если кто не испытывал подобного "удовольствия", тот скажет: "Ну и что тут такого?" А кто испытывал, тот меня поймёт... Простоять маленькому мальчишке недвижно на коленях несколько часов - это было наказание ещё то! Моя маманя, жалея сынка, несколько раз заходила в хату и пыталась скрасить мою горькую участь, но баба Надя была начеку, и тут же грозно на неё кричала: "Гэть видсиля"!, что в переводе с украинского означало: "Убирайся отсюда!", и маманю тут же как ветром сдувало... Но всё на свете рано или поздно кончается, - кончились, наконец, и мои "нечеловеческие" муки. Когда я в полуобморочном состоянии уже не мог стоять на коленях, и начал валиться на пол, было решено, что с меня хватит, и экзекуция была окончена. Поскольку, у меня, простоявшего несколько часов на коленях, кровь уже не приливала к ногам, и сам идти я не мог, меня подхватили под руки, и отнесли на мою кровать у печки, где я и провалялся, пока боль не прошла, и кровообращение не восстановилось. Хотя "разборки" по этому поводу длились потом ещё долго! Но тут, как говорил Марк Твен в моей излюбленной книге "Приключения Тома Сойера", герою которой я в детстве стремился во всём подражать: " Опустим же завесу милосердия на концом этой сцены"...