Цицерон

История эта, исполненная подлинного античного трагизма и неизбывной отечественной хтони, произошла прошлым летом на тех благословенных, выжженных безжалостным светилом берегах Черного — пречерного, как совесть чиновника — моря. Туда, в эту обитель чурчхелы и домашнего вина из порошка, мы, по старой, не поддающейся никакому рациональному осмыслению привычке, приехали тушить на солнцепеке свои белые, рыхлые, до смерти уставшие от бессмысленной городской суеты тельца.

Отечественный юг, дамы и господа, — это ведь не просто географическая координата на карте нашей необъятной родины. Это, если угодно, сложный экзистенциальный диагноз, растянутый во времени. Это кармическое испытание, ниспосланное нам за грехи бесконечного зимнего сидения в офисах под гудение люминесцентных ламп. Мы приезжаем туда не для того, чтобы отдохнуть, — мы приезжаем туда, чтобы совершить ритуал. Ритуал сбрасывания с себя шелухи цивилизации, возвращения к корням, к истокам, к теплому пиву в пластиковых стаканчиках и крикам «Пахлава медовая, трубочки со сгущенкой!», разносящимся над пляжем с интонациями иерихонских труб.

Снимали мы тогда небольшой угол — назвать это помещение комнатой значило бы сильно польстить архитектурному гению безымянных строителей частного сектора — у одной совершенно замечательной старушки. Эта почтенная матрона являла собой живую, полнокровную реинкарнацию незабвенной тетушки главного героя из гайдаевского кинофильма «Спортлото 82». В ней удивительным образом сочетались показное южное радушие и железная хватка капиталиста эпохи первоначального накопления. Она помнила времена, когда за рубль можно было купить комплексный обед, но сдавала свои квадратные метры по ценам, сопоставимым с арендой шато где-нибудь в долине Луары. Каждый сантиметр ее двора был подчинен строгой экономической целесообразности, каждая пристроечка, каждый сарайчик были переоборудованы под прием страждущих курортников.

Но история, которую я, собственно, имею честь и непреодолимое желание вам поведать, случилась вовсе не с ней. Главным героем этой драмы, развернувшейся на фоне южной пасторали, стал один из наших соседей-постояльцев. На радость всему двору, этот удивительный человек обитал в смежной с нами клетушке. И жил он там, прошу заметить, не один. Компанию ему составлял кот.

Сосед этот, чьего имени история для нас не сохранила (да и не в имени дело, когда речь идет о типаже), прибыл на Черноморское побережье с очень Крайнего Севера. Знаете, есть такая особая порода людей, выкованная полярными ночами, вечной мерзлотой и оторванностью от Большой Земли. Это люди, в глазах которых навсегда застыла тоска по свежим овощам и солнцу. Они основательны, неторопливы, склонны к долгому, молчаливому созерцанию действительности и, как правило, обладают неким внутренним стержнем, который не позволяет им согнуться под тяжестью бытия.

А вот кота его звали Циц.
Хозяин, человек, судя по всему, не чуждый классического образования или, по крайней мере, тайной тяги к античной истории, утверждал, что это — сокращение от Цицерон. Имя, надо сказать, обязывало ко многому. Но, в отличие от своего знаменитого римского тезки, прославившегося многочасовыми речами в Сенате, этот пушистый уроженец Заполярья предпочитал изъясняться исключительно по делу. Его красноречие выражалось не в децибелах, а во взгляде. Это был взгляд существа, познавшего тщету всего сущего. Кот смотрел на суетливых курортников, бегающих с надувными кругами, как патриций на варваров: с легким презрением и бесконечной снисходительностью.

Северянин наш был человеком поразительно последовательным. Он был соткан из определенных, годами выверенных привычек, которые соблюдал с неукоснительностью, достойной швейцарского часового механизма. В этом хаотичном, раскаленном мире южного курорта, где время плавилось и текло сквозь пальцы, его ритуалы были теми скрепами, которые удерживали мироздание от окончательного распада.

Одной из таких священных привычек, краеугольным камнем его ежедневного бытия, было посещение туалета типа «сортир» ровно по расписанию — тотчас после утреннего приема пищи.

Здесь, господа, мы обязаны сделать небольшое, но совершенно необходимое лирическое отступление и описать сам объект. Этот туалет, стоявший в тени раскидистого ореха в самой глубине двора, был подлинным памятником эпохи. Обычный дощатый нужник, выцветший на солнце до благородного серебристого оттенка. Дверь в это святилище категорически отказывалась закрываться изнутри — шпингалет, видимо, был признан буржуазным излишеством еще на стадии проектирования. Зато, в качестве компенсации за отсутствие надежной преграды между отправляющим естественные надобности индивидом и внешним миром, в двери имелось окошко.

Окошко это было не просто архитектурной деталью. Оно выполняло важнейшую коммуникативную функцию. Изнутри к нему была прилажена легкомысленная красная занавесочка. Входя в сортир, страждущий был обязан первым делом задернуть эту материю, тем самым посылая во Вселенную четкий и недвусмысленный сигнал: место занято. Occupied, так сказать. Если же красная тряпица сиротливо висела сбоку, не перекрывая обзор, это означало, что место vacant — свободно, как в самолете уважающей себя авиакомпании. Эта система бинарного кода (открыто/закрыто) работала безупречно и заменяла собой любые замки.

Внутреннее убранство сортира потрясало своим лаконичным аскетизмом, граничащим с дзэн-буддизмом. Никакого кафеля, никаких освежителей воздуха с запахом «Альпийский луг» — только суровая правда жизни. В центре композиции зияла обычная дыра, любовно выпиленная лобзиком в толстой доске под размер среднестатистической человеческой попы. Сбоку, на стене, торчал ржавый гвоздь, вбитый, судя по степени окисления, еще во времена позднего Хрущева.

А на гвозде этом, господа, покоилась пресса. Местная газета «Курортные вести», аккуратно, с педантичностью маньяка, порезанная на ровные квадраты. В этом был свой, особый, неповторимый символизм. Где еще, скажите на милость, слова местных депутатов о грядущем процветании и отчеты о небывалых урожаях могли найти столь прямое, столь честное и, главное, столь полезное применение? Читать эти квадратики в процессе было неудобно, фрагментарность текста рождала причудливые смыслы. На одном клочке значилось: «Мэр обещал повысить...», а продолжение, видимо, уже покоилось в темных глубинах выгребной ямы. Впрочем, философский настрой, неизбежно возникающий в подобных местах, лишь выигрывал от такой недосказанности.

Северянин, как я уже упоминал, был человеком добрым. И, как многие одинокие люди, он до одури, до какой-то болезненной нежности любил своего кота. Цицерон, надо отдать ему должное, отвечал хозяину полной, абсолютной взаимностью. Это был симбиоз, неразрывная связь двух душ, заброшенных из царства вечных снегов в пекло субтропиков. Циц практически никогда не отходил от своего обожаемого двуногого. Он следовал за ним, как тень, как верный Санчо Панса за своим Дон Кихотом.

Даже в те интимные моменты, когда сосед, вооружившись газетой, направлялся в глубину двора, кот считал своим долгом сопровождать его. Ритуал выглядел так: хозяин заходил внутрь, задергивал красную занавесочку, торжественно устраивался над бездной, а Цицерон входил следом, садился рядышком на доски, элегантно оборачивал хвост вокруг лап и замирал. Он превращался в статую египетского божества. Он терпеливо, без единого звука ждал, пока сосед сделает все свои важные, продиктованные физиологией дела. В этом совместном бдении была какая-то древняя, первобытная солидарность: пока один уязвим в процессе отправления культа, другой охраняет его покой.

Но, как известно, никакая идиллия не длится вечно. Мироздание не терпит безупречной симметрии, оно всегда норовит подкинуть банановую кожуру под ноги идущему к просветлению.

И вот, в одно прекрасное, напоенное ароматами магнолий и жареных чебуреков утро, по своему обыкновению, в самом благостном расположении духа, сосед направился к заветной будке. День обещал быть жарким. Море лениво шуршало галькой где-то в отдалении. На соседе, как и всегда в этот час, были надеты спортивные штаны.

О, эти штаны заслуживают отдельного, развернутого эпоса! Это были треники далеко не первой молодости. Они повидали жизнь, они помнили времена, когда доллар стоил шесть рублей, а может, и того меньше. Их колени давно потеряли первоначальную форму и отвисали двумя унылыми, мешковатыми пузырями, придавая фигуре соседа сходство с усталым кенгуру. На левой штанине, в районе бедра, красовалась выцветшая, но всё еще гордая надпись «Рита».
Для неискушенного зрителя это могло бы показаться странным женским именем, увековеченным на мужском исподнем. Но мы-то с вами люди с богатым жизненным опытом, мы-то понимаем, что «Рита» — это транслитерация великой китайской подделки. Это то, что на староанглийском языке челноков из девяностых означает не что иное, как «Puma». Загадочный зверь пума, мутировавший на подпольных фабриках Гуанчжоу в простую русскую бабу Риту.

Итак, облаченный в эти исторические доспехи, сосед шел к сортиру. Не дойдя до заветной двери нескольких метров, он вдруг остановился. Что-то было не так. В партитуре утреннего ритуала фальшивила какая-то нота. Он оглянулся.
— Циц! — крикнул сосед. — Ци-и-и-иц!
Тишина была ему ответом. Только цикады трещали в ветвях грецкого ореха, словно отсчитывая секунды до катастрофы.
Кот не отзывался. Возможно, он увлекся охотой на местную, наглую южную ящерицу. Возможно, перегрелся на солнце и впал в кратковременную кому. История умалчивает о причинах его опоздания.

Сосед постоял еще секунду. Физиологический императив, этот безжалостный внутренний голос, не терпящий отлагательств, властно призывал его действовать. Времени на поиски пропавшего компаньона не оставалось. Поддавшись зову природы, северянин вздохнул, махнул рукой, шагнул внутрь дощатого храма и скрылся за дверью. Красная занавесочка на окошке прощально взмахнула своим пыльным тельцем, отрезая его от остального человечества. Занято. Occupied. Ритуал начался в одиночестве.

Прошло, может быть, минуты две. И тут...
И тут из-за угла хозяйского дома, взметая пыль и мелкий гравий, вылетел Цицерон.
Если бы вы видели в тот момент его морду! В его огромных, блюдцеобразных желтых глазах плескался концентрированный, ничем не разбавленный ужас. Вся его кошачья сущность вопила: «Я проспал! Я нарушил вековую традицию! Я уничтожил священный ритуал!»
Для кота с Крайнего Севера, живущего по строгим понятиям о порядке вещей, это было равносильно падению Римской империи. Хозяин там, один, в страшной дыре, уязвимый и беззащитный, а он, Цицерон, прохлаждался где-то в кустах!

Вздыбив шерсть на загривке и приподняв свой пушистый хвост трубой — так, что он стал похож на ершик для чистки бутылок, — кот опрометью бросился к неплотно прикрытой двери сортира. Он не бежал, он летел низко над землей, движимый чувством долга и паникой.

Всё, что происходило в следующие несколько секунд, мы знаем лишь со слов самого соседа, который впоследствии, приняв на грудь граммов триста местной чачи для анестезии души и тела, поведал нам эту драму в красках.

Картина маслом. В тот самый роковой миг, когда северный гость благополучно завершил свои важные дела, встал с пропиленной в доске дыры и, наклонившись, уже взялся обеими руками за свои штаны «Рита», чтобы вернуть их на законное место — на талию, — в этот самый миг дверь сортира с треском распахивается.

В полумрак кабинки, с заносом по неровному полу и отчаянной пробуксовкой когтей, влетает обезумевший от чувства вины Циц. Он делает феноменальный прыжок, рассчитанный, видимо, на то, чтобы приземлиться на свое привычное место возле дыры. Но... траектории сдвинулись. Хозяин-то уже встал.
И Цицерон, этот мохнатый снаряд, ведомый слепым роком, приземляется прямехонько в необъятные недра спущенных трусов нашего соседа.

Представьте себе степень человеческого испуга. Когда вы находитесь в самом расслабленном и беззащитном состоянии, и вдруг, из ниоткуда, вам в интимную зону влетает нечто пушистое, тяжелое и когтистое. Срабатывает безусловный рефлекс, не подвластный разуму. Мозг еще не успевает обработать информацию, а руки уже делают свое дело.

От неожиданности и дикого, животного ужаса сосед резко, одним могучим рывком натягивает штаны до самых подмышек! Мышечная память Севера сработала безукоризненно.
Ловушка захлопнулась.

Наш бедный, исполнительный Циц оказался наглухо заперт. Он оказался зажат у хозяина между ног, надежно и бескомпромиссно спеленатый плотными семейными трусами и мешковатыми трикошками бренда «Рита».

Кот, оказавшись в темном, душном пространстве, пахнущем мужским потом и стиральным порошком, мгновенно перешел из состояния «я виноват» в состояние «мы все умрем, бей первым!». В тесном мешке спортивных штанов началась настоящая бойня. Кот включил режим мясорубки.

Надо было видеть эту эпическую сцену снаружи. Дверь сортира с грохотом отлетает в сторону. На залитый солнцем двор вываливается наш сосед. Лицо его искажено гримасой, в которой смешались боль, недоумение и мольба о пощаде. Он исполняет какой-то дикий, первобытный танец, словно шаман, изгоняющий бесов. Штаны его в области паха надуты неестественным, пульсирующим бугром, внутри которого бьется Чужой.

Сосед хрипит. Сосед воет. Сосед, растопырив ноги циркулем, пытается обеими руками залезть к себе в штаны, чтобы вытащить оттуда обезумевшего зверя. А зверь, оглашая окрестности диким, нечеловеческим ором, цепляется за плоть всеми двадцатью когтями и зубами, полагая, видимо, что он попал в пасть к гигантскому южному удаву и теперь должен продать свою жизнь как можно дороже.

Этот танец святого Витта с котом в штанах продолжался, казалось, вечность. На крики выскочила наша хозяйка, уронив тазик с персиками. Выглянули постояльцы. Кто-то крестился. Наконец, раздался треск рвущейся ткани, и из недр «Риты» пулей вылетел ошалевший Циц. Оставив за собой шлейф шерсти и непереводимой игры слов своего хозяина, он скрылся в винограднике.

Сосед рухнул на колени, обхватив руками пострадавшее место. Над двором повисла звенящая тишина, прерываемая лишь стонами поверженного титана.

Развязка этой истории была тихой и пронзительно-печальной, как финальные аккорды симфонии Шостаковича.

Чуть позже, ближе к вечеру, когда жара начала спадать и море окрасилось в багровые тона, мы встретили нашего соседа на пляже. Он стоял у кромки воды, задумчиво глядя вдаль, туда, где за горизонтом скрывалась сытая, безопасная Турция.

Он был в плавках. И зрелище это было не для слабонервных. От самого пупа и до коленных чашечек его ноги были густо, с размахом, вымазаны зеленкой. Он напоминал карту лесных массивов Сибири. Бриллиантовый зеленый — этот великий, сугубо отечественный антисептик, которым в нашей стране принято лечить всё: от разбитых коленок до душевных травм, — покрывал его кожу причудливым камуфляжным узором из полос и крестиков.

Мы подошли к нему, стараясь не смотреть ниже пояса из чувства такта.
— Ну... как дела-то? — спросил кто-то из нас глухим, сочувствующим голосом, подбирая слова. — Как самочувствие?

Сосед медленно повернул к нам лицо. В его глазах была мудрость человека, заглянувшего за край бездны и понявшего о жизни нечто такое, что не дано понять нам, простым смертным. Он вздохнул. Вздох этот был тяжел, как свинцовые тучи над Мурманском.

— А ведь у меня, господа... — мрачно, с расстановкой произнес он, глядя куда-то сквозь нас, — у меня ведь еще вполне могли быть дети.

Мы благоговейно замолчали, осознавая весь масштаб неслучившейся демографической катастрофы.

А внизу, у его покрытых зеленкой, исцарапанных ног, терся счастливый, прощенный и абсолютно умиротворенный Цицерон. Кот терся о голени хозяина, приподняв хвост, и громко, как трансформаторная будка, мурлыкал себе под нос какую-то свою, вечную кошачью мантру о том, что порядок вещей в этом безумном мире наконец-то восстановлен. Ритуал был исполнен. Жертва принесена. Жизнь продолжалась.