Кто я?

Вечером, когда город уже переставал быть городом и становился только шорохом шагов, огоньками в окнах, да редкими мыслями, которые, казалось, витали над крышами, человек по имени Сергей сидел в дешёвой кофейне на углу Третьей улицы и пытался понять, кто именно пьёт его остывший кофе?

Он был человеком аккуратным и, как все аккуратные люди, давно составил себе список того, из чего состоит его личность. В бумажнике у него лежали документы, удостоверявшие тело; в записной книжке — обиды, надежды и несколько невыполненных обещаний, удостоверявших чувства; а в голове — стройная, хотя и несколько потрёпанная система взглядов, которая, по его мнению, удостоверяла  его ум.

Но в тот вечер всё это почему-то не работало.

Началось с сущего пустяка. Утром ему сказали, что он выглядит усталым. Днём — что стал слишком холоден. А под вечер начальник сообщил, что Сергей «не тот человек, каким казался раньше». И вот эти три невинные реплики, как три ловких уличных воришки, вытащили у него из карманов весь  его покой, да еще стодолларовую купюру самоидентификации.

— Если я устал, — думал Сергей, глядя в чёрный круг чашки, — значит ли это, что я и есть моё тело?

Он повёл плечами. Тело немедленно отозвалось ломотой, как квартирный хозяин, которому напомнили о старом долге.

— Но ведь тело меняется, — возразил он самому себе. — Оно было мальчишеским, потом стало молодым, потом стало таким, на которое портные смотрят с сожалением. Если всё, что меняется, можно заменить, то как же я могу быть этим?

Тело, не привыкшее к философии, ничего не ответило и только попросило ещё кофе.

Тогда Сергей взялся за чувства.

Это были создания ветреные, почти театральные. Они являлись без приглашения, занимали лучшие места и уходили, хлопнув дверью. Любовь однажды заставила его купить цветы на последние деньги. Страх заставил не отправить важное письмо. Гордость не дала попросить прощения там, где одно-единственное слово могло бы спасти целую зиму одиночества.

— Нет, — сказал Сергей, — если я был бы моими чувствами, я исчезал бы по десять раз на дню. Утром я один, в полдень — другой, ночью — третий. А кто же тогда замечает это карнавальное шествие?

Чувства были оскорблены и удалились, оставив после себя лёгкую печаль, как  скомканную салфетку на столе.

Оставался ум — старый бухгалтер, который всё подсчитывает, всему даёт названия и всегда желает последнего слова. Сергей уважал свой ум, хотя давно заметил в нём некоторые странности. Тот мог с одинаковой убедительностью доказать, что жизнь прекрасна, и после этого,что она не стоит и рванной десятки; что нужно рискнуть — и что осторожность есть высшая форма мужества. Ум менял мнения, как порядочный джентльмен меняет перчатки: не слишком часто, но с заметным удовольствием

— Если я — это ум, — подумал Сергей, — то почему я замечаю, как он спорит сам с собой? Почему могу видеть, как одна мысль приходит, другая уходит, третья врёт, четвёртая притворяется истиной

И тут случилось нечто странное, хотя снаружи не произошло решительно ничего.

За соседним столиком старик в поношенном пальто медленно размешивал сахар в пустой чашке. Вещь сама по себе печальная, но в больших городах не редкая. Он делал это с таким вниманием, будто исполнял религиозный обряд, и Сергей, сам не зная зачем, спросил:

— Простите, вы забыли заказать кофе.

Старик поднял глаза. Они были из тех глаз, которые, кажется, уже давно перестали смотреть на людей и смотрят прямо сквозь них — не от грубости, а от привычки к более далёким предметам.

— Нет, — сказал он, — я просто размешиваю тишину.

В другое время Сергей счёл бы это сумасшествием, но в тот вечер фраза показалась ему единственной разумной вещью, услышанной за весь день.

— А это помогает? — спросил он

— Иногда, — ответил старик. — Особенно тем, кто перепутал себя со своим чемоданом

— С чемоданом?

— Ну да. Один считает, что он — его пальто. Другой уверен, что он — его раны. Третий — что он набор мыслей, как будто мысли принадлежат ему больше, чем птицы принадлежат небу. Забавно смотреть, как люди охраняют то, что всё равно не могут удержать или присвоить.

Сергей усмехнулся было, но усмешка не состоялась

— А вы, значит, знаете, кто вы?

Старик пожал плечами:

— Я, молодой человек, уже по крайней мере знаю, кто мной не является.

Эта фраза упала в сознание Сергея, как монета в уличный автомат, и что-то внутри щёлкнуло.

Он вдруг увидел свою жизнь, как  разбросанный гардероб после бала. Вот тело — костюм, необходимый, слегка поношенный, но не хозяин вечера. Вот чувства — маски, прекрасные и лживые, каждая по-своему. Вот ум — церемониймейстер, слишком разговорчивый, чтобы быть королём. А где же тот, кто всё это носит, снимает, наблюдает, теряет и снова подбирает?

Тот не имел имени в его блокноте.

Тот не краснел, не дрожал, не гордился и не оправдывался.

Тот даже не думал о себе — потому что был раньше всякой мысли о себе.

Сергей сидел неподвижно, и ему впервые за много лет не хотелось ничего добавлять к собственной персоне. Ни достоинств. Ни страданий. Ни биографии. Ни планов на вторник, ни на ближайшие годы.

Он почувствовал — нет, даже не почувствовал, потому что чувство тут было бы слишком шумным словом, — он заметил тихое, ясное присутствие, которое не нуждалось в доказательствах. Оно было здесь, пока тело уставало, чувства метались, ум болтал без умолку. Оно не становилось больше от похвалы и меньше от поражения. Оно не начиналось с оформления  его паспорта и, кажется, не слишком боялось завтрашнего дня.

— Так кто же я? — прошептал Сергей

Старик наконец перестал размешивать пустую чашку и сказал с видом человека, который оплачивает счёт не  только за себя:

— Тот, кто задаёт вопрос, ещё не совсем ты. Но тот, кто слышит тишину после вопроса, уже ближе.

Сергей хотел ответить, но в эту минуту официантка подошла к столику старика и сказала:

— Сударь, с вас ничего. За ваш кофе уже заплатили.

— Но у меня не было кофе, — удивился старик

— Вот именно, — сказала она. — Здесь иногда оплачивают самое нужное.

Старик усмехнулся, поднялся, поклонился Сергею и вышел на улицу, унося с собой своё поношенное пальто и, вероятно, всю ту роскошь, которая не видна официантам.

Сергей остался один. Хотя, быть может, впервые — не испытывал одиночества.

Он посмотрел на свои руки, как смотрят на добрых слуг. Прислушался к сердцу, как к музыке из соседней комнаты. Наблюдал за мыслями, как за снегом за окном. Всё было при нём — но ничто из этого не было им.

Когда он вышел из кофейни, город всё ещё шумел, торговался, спешил, любил, боялся и притворялся важным. Но Сергей шёл через него с лёгкостью человека, который наконец нашёл не ответ, а ошибку в вопросе...

И если бы кто-нибудь остановил его под фонарём и спросил: «Кто вы такой?», он, быть может, улыбнулся бы в духе людей, которым выпал неожиданный выигрыш, и ответил:

— Я не это пальто. Не эта усталость. Не эта печаль. Не эта память. Не этот рассказ о себе...

А потом, после маленькой паузы, добавил бы:

— Всё, что я могу потерять, — не я

Возможно, именно с этой минуты Сергей и начал жить как человек, который перестал быть своим отражением.

И, как это нередко бывает в историях, похожих на жизнь, в тот вечер он потерял старый бумажник, но взамен, кажется, нашёл того, кому давно уже нечего было удостоверять и доказывать.